После этих слов Целестины раздался щелчок замка, и дверь Комнаты Медитации медленно распахнулась, но Юдит была еще слишком низко и увидела только стропила, освещенные то ли свечкой, то ли сотканной Овиатами сияющей пеленой, которая окутывала Сартори на улице. Теперь, когда дверь открылась, голос его был слышен гораздо яснее.
- Ты войдешь? - спросил он у Целестины.
- А ты хочешь, чтобы я вошла?
- Да, мама. Прошу тебя. Я хочу, чтобы мы были вместе, когда наступит конец.
Знакомая песня, подумала Юдит. Ему, похоже, абсолютно все равно, в чью грудь уткнуть свое заплаканное лицо, лишь бы его не оставили умирать в одиночку. Целестина шагнула внутрь, но дверь за ней не закрылась, а гек-а-геки не вернулись на свои посты. Однако фигура Целестины уже исчезла из виду, и Юдит овладело жестокое искушение продолжить подъем и заглянуть в комнату, но страх перед Овиатами был слишком силен, и она осторожно опустилась на ступеньку - на полпути между Маэстро наверху и бездыханным телом внизу. Там она стала ждать, прислушиваясь к тишине - в доме, на улице, во всем мире.
В голове ее сложилась молитва.
Богиня... - подумала она, - ... это твоя сестра, Юдит. Надвигается огонь, Богиня. Он уже совсем близко от меня, и мне очень страшно...
Сверху донесся голос Сартори, но он говорил так тихо, что даже при открытой двери нельзя было разобрать ни единого слова. Однако слова перешли в рыдания, и это нарушило ее сосредоточенность. Нить молитвы была потеряна. Не имеет значения. Она сказала достаточно, чтобы выразить свои чувства:
Огонь уже совсем близко, Богиня. Мне страшно.
Что тут еще можно сказать?
***
Огромная скорость, с которой двигались Миляга и Нуллианак, отнюдь не уменьшила впечатления от масштабов города - скорее, наоборот. По мере того, как проходили минуты, а улицы все продолжали мелькать мимо, тысяча за тысячей, ослепляя глаза все тем же насыщенным цветом домов, уходивших под небеса, величие этого труда переставало казаться эпическим и все более наводило на мысль о безумии. При всем очаровании красок, идеальности пропорций и совершенстве отделки город был бредом сумасшедшего, навязчивой галлюцинацией, которая отказывалась успокоиться до тех пор, пока не покрыла каждый квадратный дюйм этого Доминиона памятниками своей собственной неутомимости. На улицах по-прежнему не было видно ни одного обитателя, и в сердце Миляги закралось подозрение, которое он в конце концов выразил вслух - правда, не в форме утверждения, а в форме вопроса:
- Кто живет здесь?
- Хапексамендиос.
- А еще кто?
- Это Его город, - сказал Нуллианак.
- А в нем есть горожане?
- Это Его город.
Ответ был достаточно ясен. В городе не было ни одной живой души, а колыхание виноградных лоз и штор, которое он замечал в начале пути, либо было вызвано его приближением, либо, что более вероятно, было игрой иллюзий, которой забавлялись пустые здания, чтобы скоротать столетия.
Но в конце концов, после того как они миновали бесчисленное множество неотличимых друг от друга улиц, стали появляться кое-какие признаки едва ощутимых изменений. Буйные краски постепенно становились все более насыщенными, а бока камней казались такими лоснящимися, словно они вот-вот должны расплыться и потечь. Отделка фасадов стала еще более утонченной, а пропорции - совершенными, что навело Милягу на мысль о том, что они приближаются к первопричине этого города, а районы, над которыми они пролетали вначале, были лишь имитациями, выхолощенными от непрестанного повторения.
Подтверждая подозрение о том, что путешествие близится к концу, проводник Миляги заговорил.
- Он знал, что ты придешь, - сказал он. - Он послал часть моих братьев на границу, чтобы встретить тебя.
- А вас много?
- Много, - сказал Нуллианак. - Минус два. - Он обернулся на Милягу. - Но ты-то, конечно, об этом знаешь. Ведь это ты их убил.
- Если б я этого не сделал, они бы убили меня.
- А разве не было бы это предметом гордости для нашего племени? - сказал Нуллианак. - Убить Сына Бога...
Его молнии засмеялись, но веселости в этих звуках было не больше, чем в хрипе умирающего.
- А ты не боишься? - спросил его Миляга.
- А чего я должен бояться?
- Говорить такие вещи, когда мой Отец может тебя услышать?
- Он нуждается во мне, - ответил Нуллианак, - а я не нуждаюсь в том, чтобы жить. - Наступила пауза. - Хотя мне будет жаль, если я не приму участия в уничтожении Доминионов, - добавил он, поразмыслив.
- Почему?
- Потому что ради этого я был рожден. Слишком долго я жил, дожидаясь этого дня.
- Как долго?
- Много тысячелетий, Маэстро. Много-много тысячелетий.
