Миляга знал, что нужно сказать об этом сейчас, пока не свершилось обратного превращения, и стены вновь не сомкнулись наглухо.
Мне нужно то, что внутри Тебя, Отец.
- Внутри Меня?
- Твой пленник, Отец. Мне нужен Твой пленник.
- У Меня нет никаких пленников.
- Я Твой сын, - сказал Миляга. - Плоть Твоей плоти. Почему же Ты лжешь мне?
Громоздкая голова содрогнулась. Сердце застучало еще сильнее по сломанной кости.
- Может быть, Ты не хочешь, чтобы я об этом знал? - сказал Миляга, двинувшись навстречу жалкому колоссу. - Но ведь Ты сказал мне, что я могу получить ответ на любой вопрос. - Руки, большая и маленькая, сжались и задергались. - На любой - так Ты сказал, - потому что я сослужил Тебе хорошую службу. Но есть что-то, что Ты от меня скрываешь.
- Я ничего не скрываю.
- Тогда позволь мне увидеть мистифа. Позволь мне увидеть Пай-о-па.
В ответ на эти слова все тело Бога затряслось, а вместе с ним - и улица, на которой он стоял, а сквозь неумело сложенную мозаику Его черепа сверкнули ослепительные вспышки гневных мыслей. Это зрелище напомнило Миляге о том, что какой бы хрупкой ни казалась стоявшая перед ним фигура, она - всего лишь крохотная часть Хапексамендиоса, и если сила, воздвигшая этот город и напитавшая яркой кровью его камни, обратится к разрушению, то с ней не сравнятся все Нуллианаки на свете.
Миляге пришлось остановиться. Хотя он был здесь всего лишь духом и полагал, что никаких препятствий ему быть не может, тем не менее сейчас он ощутил перед собой невидимую стену. Плотный воздух не пускал его вперед. Но несмотря на неожиданную преграду и тот ужас, который охватил его, когда он вспомнил о силе своего Отца, он не отступил. Он прекрасно понимал, что стоит ему сделать это, и разговор будет окончен, а Хапексамендиос примется за Свою последнюю работу, так и не освободив пленника.
- Где тот чистый, послушный сын, что у Меня был? - сказал Бог.
- Он по-прежнему здесь, - ответил Миляга. - И он по-прежнему хочет служить Тебе, если Ты отнесешься к нему, как подобает любящему Отцу.
В черепе засверкала череда еще более ярких вспышек. На этот раз они вырвались из-под своего купола и озарили сумрак над головой Бога. В этих разрядах можно было уловить образы, сотканные из огня обрывки мыслей Хапексамендиоса. Одним из таких образов был Пай.
- Тебя не должно с ним ничего связывать, - сказал Хапексамендиос. - Мистиф принадлежит мне.
- Нет, Отец.
- Мне!
- Мы с ним обвенчаны, Отец.
Молнии немедленно исчезли, и выпуклые глаза Бога сузились.
- Он напомнил мне о моем предназначении, - сказал Миляга. - Только благодаря ему я узнал, что я - Примиритель. Если бы не он, я не сумел бы послужить Тебе.
- Может быть, когда-то он и любил тебя... - ответили тысячи глоток. - Но теперь я хочу, чтобы ты его забыл. Выбрось его навсегда из головы.
- Но почему?
Последовал вечный родительский ответ ребенку, который задает слишком много вопросов.
- Потому что Я тебе так велю.
Но от Миляги было не так-то легко отделаться. Он продолжал настаивать.
- О чем он знает Отец?
- Ни о чем.
- Может быть, он знает, кто такая Низи Нирвана? Скажи, в этом дело?
Яростные молнии чуть не разорвали череп Незримого.
- Кто рассказал тебе об этом? - раздался тысячеголосый гневный крик.
Миляга не видел никакого смысла во лжи.
- Моя мать, - ответил он.
Обрюзгшее тело Бога замерло - перестало биться даже сердце, и лишь молнии по-прежнему сверкали в его черепе. Следующее слово, которое Он произнес, раздалось не из тысячи глоток, а прямо из огненной вспышки.
- Це. Лес. Ти. На.
- Да, Отец.
- Она мертва, - сказала молния.
- Нет, Отец. Я был у нее о объятиях несколько минут назад. - Он поднял свою прозрачную руку. - Она сжимала эти пальцы. Она целовала их. И она сказала мне...
- Я не желаю об этом слушать!
- ... напомнить Тебе...
- Где она?
- ... о Низи Нирване.
- Где она? Где? Где?
Он воздел руки у Себя над головой, словно желая искупать их в огне Своей ярости.
- Где она? - завопил Он, и теперь глотки и молнии звучали одновременно. - Я хочу увидеть ее! Я хочу увидеть ее!
Юдит поднялась со ступеньки. Гек-а-геки стали издавать жалобные звуки, которые испугали ее куда сильнее, чем их грозное рычание. Они боялись. Она увидела, как они покидают свой пост рядом с дверью, съежившись, низко опустив головы, словно побитые собаки.
Она бросила взгляд вниз: ангелы по-прежнему ухаживали за своим израненным Маэстро, а Хои-Поллои и Понедельник отошли от двери поближе к свечам, словно их неверный свет мог защитить их от той силы, присутствие которой заставило затрепетать даже воздух.
- О, мама... - услышала она шепот Сартори.
- Да, дитя мое.
- Он ищет нас, мама.
- Я знаю.
- Ты чувствуешь?
- Да, дитя мое.
- Обними меня, мама. Обними меня.
***
- Где? Где? - завывал Бог, и в разрядах у Него над головой появились новые обрывки Его мыслей. Там была извилистая речка; город, куда более тусклый, чем Его метрополис, но лишь более прекрасный от этого; улица; дом. Миляга увидел нарисованный Понедельником глаз - зрачок его был выбит лапой Овиата. Потом он увидел свое собственное тело на коленях у Клема, потом - лестницу, по которой поднималась Юдит.
