Боль ушла, но голова оставалась тяжелой. Зато он выспался, и даже причину внутренней тревоги мгновенно уловил:
И услышал музыку.
Откуда-то слабо доносилась музыка.
Ну да, раньше я не мог ее слышать, догадался он. И сейчас слышу только потому, что металлические жалюзи на окне подняты. Музыка доносится из распахнутого окна, из рассвета. Оттуда же несет сушью и гарью. Сочетание вполне гармоничное.
Он осторожно наклонил голову, даже тряхнул ею.
Боли действительно не было.
Внимательно прислушиваясь к внутренним ощущениям, он подошел к окну.
Светало. Смутный ряд двухэтажных кирпичных домиков, бетонные столбы с фонарями, часть угадывающейся за домиками стены, разрисованной цветными фигурками, – все было затянуто легким сизоватым туманом.
Впрочем, нет.
Это был не туман.
Это был дым, наносимый из горящей тайги.
Сквозь дымную сумеречность, сизую почти невесомую гарь, легкую угарную дымку неясно пробивался на востоке нежный розоватый отсвет, и Сергей с неожиданной печалью подумал, что раньше любое общение с Суворовым приносило ему только радость. К двум людям его всегда тянуло – к Суворову, и к Карпицкому. Он им доверял. Но если москвич Карпицкий был для него загадкой притягательной и все же объяснимой, то Суворов до сих пор, даже после многих лет дружеского общения, оставался тайной. Известно, впрочем, что
Значит, деньги изменили и его.
Значит, и к этому следует отнестись здраво.
В конце концов, Суворов не первый и не последний человек, так резко изменившийся под давлением больших денег. Если он не прилетел в Новые Гармошки, а послал вместо себя Анта, значит, он действительно изменился, значит, он действительно решил получить Коляна самым простым путем. Ну, право, зачем ему лететь в Новые Гармошки? Достаточно послать Анта. Верная собака Ант сделает все. Прибалт наверняка уже побывал на заимке.
Он вдохнул горький воздух.
Потом подошел к двери, потянул ее на себя, но дверь не открылась.
Постучать? Позвать кого-то? Поворачиваясь, он случайно отжал ручку вниз, и дверь неожиданно (он даже вздрогнул) отошла.
Он неуверенно оглянулся. Случайно забыли запереть дверь? Или оставили ее не запертой специально? Впрочем, какая разница? – решил он. Уйти из Новых Гармошек, наверное, трудней, чем войти. К тому же, оказывается, он чувствовал себя вовсе не так хорошо, как ему казалось. Резкая боль, вернувшись, снова раздирала виски.
Сделав шаг, он остановился.
Сейчас меня вырвет.
Но его не вырвало.
Медленно, как старик, стараясь не оглядываться на оставленную открытой дверь, будто оттуда мог кто-то появиться, он начал спускаться по широкой лестнице, украшенной широкими отполированными перилами.
Вниз не вверх, сердце не выскочит.
Медленно, со ступеньки на ступеньку, он спускался вниз и дивился ровному электрическому свету. Шума генераторов он не слышал, только негромкую музыку. Он не мог понять, что играли. А генераторы, наверное, упрятаны в подземных бункерах. Получай старатели электроэнергию извне, им трудно было бы сохранить в тайне существование Новых Гармошек. Разумеется, у Суворова хватило бы средств на оплату энергии, получаемой извне, но тогда Новые Гармошки не оказались бы столь уединенными.
Рай? Тюрьма?
Что мне до этого?
Мое дело добраться до Коровенкова и до Кобелькова, подумал Сергей, обязательно добраться до гегемонов. Вот какой страшный процесс, как сказал бы Коровенков. Добраться до Валентина, пока он сам еще не кинулся искать меня.
А странно…
Почему он сам меня не ищет?…
Наконец Сергей спустился на лестничную площадку первого этажа.
На площадку выходили две двери. Музыка доносилась из-за той, что вела в квартиру или в комнату, находившуюся прямо под его номером. А вот дверь подъезда была распахнута прямо на улицу.
Она звала.
Она кричала.
Но прежде, чем решиться выйти на тихую, еще, наверное, пустую улицу, сумеречную от сухой сизоватой гари и духоты, Сергей нажал на кнопку электрического звонка.
Он не знал, зачем он это сделал.
Нажал, и все.
Если здесь живет Ант, или Павел Жеганов, или их люди, решил он, я улыбнусь и спрошу время. И тогда станет ясно, случайно оставили мою дверь открытой или это какая-то хитроумная ловушка?
Дверь распахнулась и Сергей остолбенел.
– Варакин?
– Ну?
– Что ты делаешь?
– Реферат пишу.
Сергей негромко рассмеялся.
Почти минуту Варакин недоуменно его разглядывал, потом глаза Варакина просветлели. Он упер длинные руки в бока и от избытка нахлынувших на него чувств даже присел слегка, от чего полы пестрого халата нелепо коснулись паркетного пола:
– Рыжий!
– А ты говоришь, реферат пишешь.
– Улыбайся шире, люблю идиотов! – весело заорал Варакин. – Я знал, что ты появишься!
