И никаких баб!
Вообще никаких, затравленно посмотрел Колян в сизое пустое небо.
Внимательно изучив в записушке все касавшееся маленькой глупой леди из Дебюка, Колян просто ужаснулся. Вот тебе и девственница, твою мать! А ведь поначалу мужики, создавшие коммуну Ронг-кноб верно делали: к бабам лучше бегать на сторону. Так сказать, одноразово. Мы с Санькой, например, будем бегать только на сторону. Бородатые, при деньгах, будем иногда наезжать в богатый город, может, в Мариинск. Ну, в знак поощрения Зюзю будем с собою брать. Пусть оттянется. Наведем шороху среди баб и снова в родную тайгу – очищаться от городской скверны, замаливать грехи, строить государство истинной справедливости.
У нас с Санькой не будет классов, твердо решил Колян.
У нас не будет ни эксплуататоров, ни эксплуатируемых, сладко мечтал он, прячась у темной бабки от мечущегося по Томску озлобленного Рыся и от неторопливой томской милиции. А раз никаких классов не будет, значит, не будет и классовой борьбы. А не будет классовой борьбы, значит, никогда не возникнет марксизм. У нас, черт возьми (у него даже сердце сжималось от волнения), даже межвидовой борьбы за существование не будет!
Вот в самом деле, с кем бороться за выживание малой алкашке?
Бросив пить, на трезвяк Зюзя запросто до всего дойдет своим маленьким, зато собственным умом.
А не будет классов, сладко мечтал Колян, значит, не будет ни преступников, ни ментов. С этой точки зрения членов свободной таежной коммуны надо будет подбирать особенно тщательно. Я бы, например, подумал Колян, затравленно поглядывая в пустое сизое небо, в котором, кажется, опять родился злой наплывающий стрекот мотора, я бы, например, взял в общину Коровенкова. Ну, мало ли, что пьет человек! Кто нынче не пьет? Зато стремится к чуду. Со временем отучим Коровенкова от бухла. А то нажрется, падла, и валяется голый в жаркой избе. Сперва просто валяется, потом начинает звать. Спросишь: «Чего тебе?» – а он только пускает слюни: «Ну как там чудо?» – «Опять, что ли, молился?» – «Опять». – «Теперь-то о чем» – «А я всегда об одном молюсь. О мире вечном, всеобщем, – пускает слюни Коровенков. – Чтобы войны не было». И приподнимает глупую потную голову: «Как там на улице? Нет войны?» – «Нет вроде». – «Ну, значит, действуют мои молитвы».
Все равно неправильно молился Коровенков, зло сплюнул Колян.
Вот работящий мужик, а молился совсем неправильно. Спустился неба вертолет и забрал его вместе с личным другом гражданина начальника. Молился, значит, молился от души Коровенков, просил, чтобы не было войны, и, похоже, надоел небесам своими молитвами. Ну, правда, сколько можно? Вот и спустился с небес вертолет, выскочили из вертолета крепкие ребята и отхерачили Коровенкова прямо возле избы. А этот Валентин, друг гражданина начальника, он умный. Сам поднял руки. Отец Даун что-то орал из вертолета, бегали обвешанные стволами братки, вот умный Валентин и поднял руки. Это пьяному дураку Коровенкову от души поддали, чтобы ловчее двигался.
С одной стороны, вроде удачно получилось.
С утра отправился Колян нарубить жердей. Только спустился к реке, как с небес спикировал на заимку вертолет. Колян крикнуть не успел, так быстро все произошло. Побежал обратно: «Меня, меня подождите!» – но, к счастью, не докричался, все уже закончилось. Нерасторопному Коровенкову уже поддали под зад, а расторопный Валентин сам поднял руки. Вертолет, – тыр, пыр! – вертолет весь в сизом дыму. Только тогда дошло до Коляна, что это Господь его хранил. А то сидел бы сейчас перед отцом Дауном без зубов. Вот какой страшный процесс. Выбитые зубы, черт с ними, не в зубах счастье, а вот умел отец Даун так посмотреть особенно…
Ладно.
Коровенков, конечно, падла, но взял бы я его в коммуну.
