Наум смотрел на совершенно нового для него кузена: даже при свете фонарей выделялись его горящие глаза, сжатые губы и руки, рубящие воздух в такт каждой фразе. «Что это? Отдаленные раскаты грома или буря уже бушует?»
На следующий день, прогуливаясь в сопровождении Леи, он попытался вернуться к этой теме. В маленьком кафе, за сэндвичами и кофе, беседа постепенно перешла от городских достопримечательностей к семейным делам.
- Лея, вы часто навещаете дедушку?
- Если честно, то не очень. Раньше, когда Роберт учился в Оксфорде, мы вместе возвращались в «Одессу». Теперь же, одной, сложнее.
- Роберт учился? И не закончил?
- Да. Уже около года, как он перестал посещать колледж.
- Почему?
- Началось с того, что он связался с ребятами, которых называют «панки». Стал отставать в учебе, но, как мне кажется, бросать ее не собирался. Более того, после серьезных разговоров с дедушкой, начал нагонять упущенное. Для всех нас остается загадкой, почему в один день Роберт заявил, что бросает учебу. Он был чем-то сильно расстроен, просто подавлен, никакие уговоры не подействовали. Одно время жил отдельно, где-то работал, потом как-то успокоился и вернулся домой.
- Ну, а что он говорит о своих перспективах?
- Ничего не говорит, замкнулся.
И, уже по дороге домой, Лея добавила:
- Мне кажется, что Мерин знает. Или, по крайней мере, догадывается о причине.
- Почему ты так думаешь?
- До этого дня Роберт был очень близок с мамой, а потом его чувство явно охладело.
Вечером, по окончании субботы, Бен отвез гостя в дом Давида, а через пару часов позвонила Пэм и сообщила номер телефона в Лондоне, который просила передать ему женщина.
- Здравствуйте, Людмила Григорьевна!
- Добрый вечер.
- Беспокоит Наум Григорьевич, ваш вновь обретенный родственник.
- Ну почему же — беспокоит? Наоборот, приятно слышать ваш голос.
- Как ваши дела, много успехов на дипломатическом поприще?
- Если честно, то работы немного, и остается время побродить по Лондону, зайти в музеи. А у вас? Как ваши родственники? Вы их уже полюбили?
- Их много и все разные, так что впечатлений хватает. Но, чувствую, многое еще впереди. К сожалению, я пока привязан к Оксфорду и его окрестностям, и не могу приехать в Лондон. Признаюсь, хотелось бы встретиться, посидеть где-нибудь, поговорить тет-а-тет.
- Так приезжайте.
- Надеюсь, через несколько дней мы это осуществим.
- Тогда до встречи.
- До свидания.
Для москвича, коим считал себя Наум, октябрьское утро под аккомпанемент ветра и дождя — событие не менее привычное, чем для лондонца. Тем не менее, то, что бушевало за окном в это утро, более походило на разгул Всемирного потопа. «Если не пригласят к Давиду, — мечтал он под одеялом, — разожгу камин поярче и предамся чтению и лени». Но, как говорится и часто сбывается, человек предполагает, а Бог располагает: через час он уже сидел в кабинете Давида и внимал тихому, с придыханием, голосу.
- Ну что же, сынок. Я долго испытывал твое терпение, но сейчас готов начать свою повесть. Мне предстоит заново пережить радость и боль, успехи и неудачи; скажу тебе откровенно — исповедь полную, до мельчайших подробностей, какую услышишь ты, я не рисковал изложить никому. Почему? Во-первых, ты был рядом с теми, живыми или уже нет, о ком неизменно помнил все годы своего существования и, во-вторых, как я чувствую, ты — то самый единственный, кто в состоянии помочь мне, твоему далекому, но кровному родственнику и другу, спокойнее смотреть в будущее моей семьи. — Давид сконцентрировался в кресле, как стайер перед марафоном, и на несколько секунд замолчал.
