Выбитые в граните буквы потемнели от пятнадцатилетней работы дождей и мха, хотя сама надпись читалась без труда: «Хелен Боксер, жена Мартина, любящая мать Линд-си и Катерины. 1939–1989».
В голове тут же всплыла сценка из далекого детства: мама готовит нам завтрак, одновременно собираясь на работу. Одной рукой закручивая свои соломенно-желтые волосы, второй она достает из тостера горячие ломти, делая вид, что обжигает пальцы, и комически приплясывая, чтобы нас с сестрой позабавить.
В ту пору по рабочим дням мы не видели ее до наступления темноты.
Хорошо помню, как вместе с сестрой мы возвращались из школы в пустой дом; как я делала ужин из макарон с сыром; как мы просыпались по ночам от воплей за стенкой; как мать кричала на отца, чтобы тот заткнулся и дал детям выспаться…
И еще я помню, какой стала жизнь после ухода папаши: замечательный, но такой недолгий период облегчения, свободы от чугунного отцовского кулака… Мама сделала себе прическу с кокетливыми завитками, стала брать уроки пения у Марси Вайнштайн, что жила неподалеку. Шесть лет жизни, как она выражалась, «полной грудью», пока ее не скосил рак молочной железы.
На похоронах я стояла прямо здесь, где стою сейчас. В душе ни вот на столько не было тихой, выплаканной печали, а на губах — красноречия, как, например, сегодня продемонстрировала Юки. Я онемела от гнева и все пыталась отвернуть лицо, чтобы не видеть отца.
А сегодня у могилы матери я задумчиво смотрела на желтые от осени холмы южного Сан-Франциско и слышала, как над головой, в сторону Аляски, летит реактивный самолет. Мне очень хотелось, чтобы мама увидела, что у нас с сестрой все в порядке, что девочки у Кэт умненькие и здоровенькие, что мы с ней вновь помирились…
Хотелось объяснить маме, что работа в полиции подсказала мне смысл жизни. Не возьмусь утверждать, что сама всегда понимаю, кем именно стала, однако думаю, что мама не возражала бы видеть меня такой, какая я есть.
Я погладила шершавый бок могильной плиты и вслух произнесла то, в чем даже себе признавалась редко:
— Я по тебе очень скучаю… И мне горько, что я не смогла показать всей своей любви, пока ты была жива…
По дороге из Кольмы в Сан-Франциско мысли мои носились между любовью и смертью. Перед глазами то и дело всплывали лица людей, которых я любила и предала земле.
На мосту уже мерцали огни, когда я въехала в город и устремилась по узеньким, бегущим в гору улочкам Потреро-Хилл.
Оставив машину на некотором расстоянии от дома, я уже предвкушала ждавшие меня маленькие удовольствия и милые вечерние хлопоты.
Ключи в руке, вот и дверной замок… И тут вдруг я услышала характерный лай моей Марты. Снаружи!
Этого не могло быть, потому как… В общем, не могло — и все тут.
А может, я спятила?
Или — постой-ка! — скажем, Марта тайком прошмыгнула у меня под ногами, пока я запирала дверь, отправляясь утром на похороны?
Я завертела головой вправо-влево, напряженно прислушиваясь и ощупывая взглядом улицу.
А затем я увидела, как из пассажирского окна черного седана, притормозившего за моим «иксплорером», выглянула знакомая морда.
От облегчения я чуть не задохнулась. Подумать только, добрый самаритянин нашел мою собаку и доставил ее прямо к хозяйке!
Я нагнулась к окну, чтобы поблагодарить этого замечательного человека и дать тумаков Марте — и едва не плюнула с досады на саму себя.
Как я могла? Как я посмела забыть?!
Руки Джо были полны бумажных пакетов, и потому он с трудом вылез из машины, но я все равно схватила, обняла и расцеловала его, пока Марта прыгала у нас под ногами.
— Ты когда приехал?
— В десять утра. Как и обещал.
— О Господи…
— Неплохой, знаешь ли, денек провел. Футбол вот передавали. Прикорнул пару часиков на пару с Мартой. Потом отправились с ней за продуктами.
— Джо, я…
— Забыла о моем приезде, да?
— Прости. Я такая бестолковая, все напортила…
— Э-э нет, подружка, маловато будет. Поддай-ка искренности.
— Я все могу объяснить!
— Только по-настоящему, — шутливо пригрозил Джо. — И чтоб никаких адвокатских фокусов, договорились?
Я счастливо рассмеялась, обняла его, и мы все отправились по лестнице.
— Обещаю, что заглажу вину, вот увидишь!
— Уж это само собой… — прорычал он, после чего прижался потеснее.
Оказавшись на кухне, Джо выставил пакеты на стол, тут же убрал мороженое в морозилку. Затем сел на табуретку, сложил руки на груди, задрал ногу на ногу и уставился на меня глазами, в которых ясно читалось: «Нуте-с, чего ждем?»
— Мама Юки, она… — начала я. — В общем, мы сегодня ее похоронили. В Кольме.
— О-о… Черт, Линдси… Слушай, я не знал…
— Ты понимаешь, настолько неожиданно… На следующей неделе Юки с мамой собирались в круиз!
Джо распахнул мне свои объятия, я села ему на колени и прижалась к груди. Минут десять без передышки из меня лилось, как Юки была привязана к матери, как переживала, как госпиталь довел Кэйко до смерти, дав ей не те лекарства…
Горло перехватило, когда я начала вспоминать свою собственную мать и рассказала о посещении ее могилы.
