Юки даже оторопела от столь прохладного приема, но тут же сообразила, что Морин, вероятнее всего, погружена в свои мысли, готовясь к выступлению Крамера.
И что скажут присяжные — тут есть о чем поволноваться…
Юки скомкала салфетку в бумажный шарик, швырнула его в мусорную корзинку и решила еще разок посмотреть на женщину-адвоката поближе: как вживую, так и в зеркальном отражении.
Костюм Морин О'Мара был выше всяких похвал! Отбеленные зубы, восхитительные волосы с изумительным, повергающим в прострацию перламутровым отливом, который в жизни встречается только в телерекламе шампуня! «Н-да, — сказала себе Юки раздраженно, — она знает, как о себе заботиться… «А впрочем, ясно, откуда идет раздражение. На саму себя злимся. Вот уже пару месяцев не были в салоне, через день надеваем один издвухтемно-синихделовых костюмов… После смерти мамы перестало играть значение, как мы выглядим, вот и все…»
Рядом с ней О'Мара звонко щелкнула пудреницей, изящно сбила невидимую пылинку с лацкана и, не обращая на Юки внимания, покинула дамскую комнату.
Откуда-то из-под руки вынырнула низенькая широкоплечая женщина в полосатом костюме и вежливо извинилась, намекая, что вынуждена тянуться к мылу.
— Да-да, простите… — Юки задумчиво отодвинулась, уступая место перед зеркалом.
Эта О'Мара высокомерная, чванливая…
Все равно хочется, чтобы она победила.
Чтобы от этих тварей только пух полетел.
Лоренс Крамер занимался тем, что поправлял и без того аккуратную стопку бумаг, когда в зале появился судья, а пристав призвал публику к порядку.
Крамер чувствовал в себе силу, был готов биться и с удовольствием вспомнил, что даже сегодня не пропустил пятимильную утреннюю пробежку, заодно использовав этот оазис времени (без дребезга телефонов, без обрыдлой, суетной рутины!) на оттачивание заключительной речи.
Да, он готов к драке.
Эх, кабы не этот трижды долбаный козел — откуда вообще берутся такие уроды?! — в вердикте бы не было сомнений. Понятное дело, после процесса Гарза все равно вылетит с работы. Но разве это утешение, если они проиграют?
Крамер встал, тщательно застегнул пиджак цвета южной летней ночи и теплой улыбкой поприветствовал присяжных, словно знал их пару десятилетий.
— Есть очень большая дистанция между «ошибкой» и «недобросовестной практикой», — сходу заявил он, задавая тон всему выступлению. — Попробуйте на минуту представить себе, что происходит в отделении неотложной помощи. Люди, десятки людей, поток людей с улицы! Больные и увечные, жертвы случайных падений, пожаров, автомобильных аварий… люди, травмированные физически и психически, порой даже не способные говорить! Вообразите ту скорость, с какой врач обязан принимать решение! А ведь решение должно быть единственно верным, хотя он видит своего пациента впервые! У врача нет на руках истории болезни, нет даже времени сделать анализы и физиологические пробы! Когда врач поставлен в такие рамки, он зачастую вынужден идти на риск… Оправдан ли такой риск? Позвольте привести один пример. Шестидесятипятилетняя женщина попадает в отделение неотложной помощи с предварительным диагнозом преходящего нарушения мозгового кровообращения. То, что в народе именуют «удар». Вдобавок наблюдается аритмия сердечных сокращений. Если не оказать срочную помощь, женщина погибнет. Врач неотложки предлагает ввести ей разбавитель крови, чтобы разрушить тромб и восстановить циркуляцию крови. Другой врач на его месте мог бы заявить, что в первую очередь надо подсоединить сердце к «водителю ритма» и лишь потом заниматься тромбом… Вот это и есть «риск принятия решения», и он присутствует во всех случаях. Пациент может скончаться на операционном столе или же от не вовремя введенного медпрепарата…
— Эй, Крамер! Я с тобой разговариваю! Гнида ты поганая! Чего удумал: опошлять смерть моего сына!
В нескольких рядах позади стола защиты стоял и буквально трясся мужчина средних лет. Стивен Фридландер, чей сын скончался от укола инсулина, предназначенного для другого, уже выписанного пациента.
Лицо несчастного отца было пепельно-серым, с пятнами гневного румянца, мускулы одеревенели. С каждым своим, словом он будто пронзал Крамера обвиняющим перстом.
— Чтоб ты сдох!
Затем Фридландер всем корпусом развернулся в сторону стола защиты и, по очереди тыча пальцем в каждого из помощников Крамера (два молодых адвоката и женщина-секретарь), не крикнул — плюнул в их побелевшие лица:
— И чтоб ты тоже сдох! И ты! И ты!
— Пристав! — взревел судья. — Задержать этого гражданина! За оскорбление суда!
Его тут же перебил Крамер:
— Ваша честь! Она прибегла к шоковой тактике! Ваша честь! Советник истца специально так подстроила!
О'Мара аж покачнулась.
— Я?! Подстроила?!
— Вы! Оба! Ко мне в кабинет! — прорычал Бевинс.
