Она следила за плитой и умудрялась параллельно причесываться и отвечать на сообщения в телефоне. Оля пила чай и читала книгу. Обложку украшал мрачный замок, молния била точно в зубчатую башню.
— Время, время, время, — затараторила мама, наливая кипяток в чашку. Телефон булькал, принимая весточки. — Если опоздаю, меня убьют.
— Я тебя защитю, — сказал Артем, подумав, что в этом белом платье мама похожа на ангела.
— Защитю, — передразнила Оля. — Неуч.
— Перестань. — Мама склонилась к Артему, потрепала по волосам, поцеловала в темечко. — Ты — мой защитник, да?
Артем закивал.
Мама перевернула деревянной ложкой оладушки, прикрутила газ под сковородкой, выгрузила на тарелки омлет.
— В лесу открылся неплохой интернат, — сказала Оля, словно вычитала эту информацию в книге с замком. — Там полно пауков и крыс. Давай отдадим туда малого.
Артем понимал, что сестра шутит, и шутки ее были, как обычно, неприятными, несмешными и злыми. Он насупился, но запах еды заставил забыть про планируемую обиду.
— Не обожгись, — велела мама.
Артем будто много месяцев не пробовал домашнюю стряпню. Набросился на омлет, заурчал. Мама улыбнулась, глядя сквозь карманное зеркальце. В зеркальце ее глаза были не светло-зелеными, а черными, черней ночи.
— Никуда мы тебя не отдадим.
— Ну и зря, — сказала Оля.
Звонок затренькал в унисон с засвистевшим чайником.
— Оль, ну хоть немного помоги мне. Видишь, что я опаздываю.
Оля не шевельнулась. Застонав, мама вышла из кухни. Кусочек омлета соскользнул с вилки. Артем обернулся и смотрел вглубь темного коридора.
— Хороший интернат, — насмешливо изрекла Оля. — Жирные пауки.
Артем молчал хмурясь.
Щелкнул замок, скрипнули двери. Раздался приглушенный вскрик, а затем что-то упало в прихожей.
— Что это? — спросил Артем дрожащим голосом.
— Это из крематория, — без всяких эмоций сообщила Оля.
Из-за угла высунулась мужская рука, мускулистая и широкая, и окровавленный крюк скребнул по стене, сдирая обои.
— Вашу маму придется сжечь, — сказал старик.
Артем завизжал и проснулся. Густые тени елозили по потолку. Не было ни мамы, ни маминого завтрака, ни уютной кухни. На соседних кроватях спали одноклассники. Дверь была открыта — он видел коридор и подсвеченное снаружи окно.
Артем хотел натянуть на голову подушку, снова попасть в тот прекрасный сон с мамой и омлетом, но слух уловил тихий шорох. Кто-то ходил меж кроватей. Артем скосил глаза. Тень, ползущая по стене, имела подвижные завивающиеся отростки и руки с длинными пальцами.
— Грязнули, — прошептала тень, оглаживая спящих детей, оставляя отпечатки на одеялах. — Скоро вы пойдете купаться, грязнули.
Артем подумал, что мальчики заслужили быть выкупанными как следует.
Кирилл обогнул крестовидный желоб, поднялся по широким ступенькам. Подвальные жители наблюдали с искренним интересом. Деревянный манекен следил из-под гнившей вуали. Зыркали маски отверстиями, в них шебаршились жуки. Стрекотало в кукольном домике, скрежетало зубами за мебелью. Подземные обитатели притворялись стопками книг или хоронились до поры в паутине.
Мнилось, они только что жарко что-то обсуждали, перешептывались, хихикали, но вот мальчик вошел в подвал — и куклы затихли по команде. Остался отголосок шепотков, насмешливое звонкое эхо.
Кирилл утер рукавом слезы.
Воспоминания перелистывались слайдами в голове.
Отец был черствым жестоким человеком, но случались дни… нет, даже минуты… их можно было пересчитать по пальцам…
Вот дошкольник Кирилл гуляет с папой, и папа — такой большой, такой сильный, никогда не сюсюкающий, в отличие от мамы — вдруг подхватывает маленького Кирюшу и сажает себе на плечи. С его плеч видно далеко-далеко: весь город виден, вся счастливая безоблачная жизнь.
Вот, чтобы развлечь сына, отец выкапывает ямку в почве, кладет туда разноцветные стеклышки и накрывает их стеклом побольше, получается красиво… красивее, чем все дорогие игрушки.
А вот отец бреется у зеркала и в шутку проводит электрической бритвой по гладкой щеке подошедшего мальчика — такое проявление нежности, такая отцовская любовь…
— Что я наделал, — прошептал Кирилл, хлопая по зеркалу пятерней. Оно оказалось липким, будто в смальце. — Как же я мог?..
Кирилл закряхтел и подобрал свечу. Чиркнул спичкой, поднес пламя к амальгаме. Зеркало было магическим, как волшебная палочка или золотая рыбка из сказок, как лампа Аладдина, — оно все исправит, все починит.
На дне купели лужа образовывала крест, перевернутый, если идти к пирамиде. В воде отразился тощий костлявый силуэт. Мокрица вылезла изо рта пробковой маски, будто коричневый язык, будто маска облизалась.
Отражение двоилось, создавалась иллюзия, что Кирилл в зеркале улыбается ядовитой улыбкой воскресшего мертвеца.
— Пиковая Дама, приди.
Кирилл замолчал, тяжело дыша.
По портрету худой женщины ползли красные муравьи. Стены серебрились росой. Крысы — или что-то иное — шелестели за шкафом.
— Пиковая Дама, приди.
Сердце словно нашпиливалось на колючку. Горло пересохло. Блохи грызли ступни.
— Пиковая Дама, приди.
Безрезультатно. Сказок не бывает. Лампа Аладдина — выдумка.
