Так продолжалось несколько дней. Кирика работала словно машина, собирая крохи информации из чернильной пустоты, составляя из них общую картину и выискивая совпадения в своей гигантской звуковой библиотеке. Ей несколько раз казалось, что она близка к ответу, но каждый раз один или несколько параметров не совпадали с искомыми, приходилось начинать все сначала.
После двух недель выматывающих исследований Кирика наконец сообщила капитану, что готова назвать местоположение «Полыни». Доклад состоялся в офицерской кают-компании, где развернулась карта нужного сектора Вселенной. В напряженной тишине штурман вышла во главу стола, застыла, склонив непрозрачный шлем. Заговорила альцион только после того, как капитан легонько тронул ее за локоть. Штурман подняла голову, зазвучал ее привычный синтезированный голос, мягкий и мелодичный:
— Мною проведен анализ доступных для изучения переменных, полученный результат я перепроверила трижды, — девушка сжала в кулаки предательски подрагивающие пальцы. — Местоположение нашего корабля…
Объемная карта разрослась до максимальных размеров, приблизив невзрачный кусок черноты.
— Войд Триббета, предположительно сектор Восьмая Дзетта, — продолжила Кирика. — Все возможные погрешности в пределах склонения.
Она замолчала. Молчали и присутствующие, переглядываясь друг с другом — им, кроме, пожалуй, капитана и пилота, услышанное мало о чем говорило.
— Пояснить бы, — подал голос Бек. — Как долго мне еще зверюгу разгонять?
Его слова поддержали одобрительными кивками и репликами. Тогда Кирика вновь взялась за карту, удаляя Восьмую Дзетта все дальше и дальше, пока та не затерялась в огромном черном пространстве между показавшимися краями двух спиралевидных галактик.
— Войд — это громадный участок пустоты между двумя звездными скоплениями, — пояснила штурман. — Как видите, мы практически в самом ее центре. До ближайшей системы, с учетом максимально достижимых скоростей, четыре миллиарда световых лет.
И добавила, словно предвосхищая вопросы:
— Согласно справочнику, Арка в пределах войда Триббета, отсутствует.
Кто-то присвистнул. Кто-то, не стесняясь командира, выругался.
— Что вы хотите этим сказать? — с напором спросил побледневший мичман Биттон.
— Госпожа Кирика хочет сказать, — холодно произнес капитан. — Что у «Полыни» не хватит ресурсов, чтобы достигнуть пределов этого пространства.
— Но вы не волнуйтесь, мой дорогой, — Тэ Иревиа наклонился к застывшему Биттону и по-дружески похлопал того по плечу. — Вас это беспокоить не будет — мы все умрем намного, намного раньше.
Из полумрака зеркала на него смотрели чужие глаза, лучистые воронки с черными провалами зрачков. Еще недавно — дикие, испуганные, сейчас — спокойные, рассудительные, внимательные. Идеальная ширма. За ней, на дне мрачных колодцев, словно змея в норе, прятался настоящий Ирби, невидимый, слабый, но уже опасный.
Последнее перемещение далось ему очень тяжело. Это даже нельзя было сравнить со смертью — Ирби умирал сотни раз, и в том не было ничего необычного. Нет, в этот раз путешествие оказалось куда как страшнее и мучительнее, а пробуждение — изнурительной борьбой за собственный рассудок.
Ради этого прыжка пришлось пожертвовать практически всем, что у него осталось — памятью. Отныне он больше не умел пилотировать и управлять сложной техникой, не помнил имен коллег из Куба и образ последней оболочки. Он напрочь забыл цвет рхейского неба, имена друзей и любимых. Навсегда исчезли годы жизни — детство, обучение, взросление и карьера. Он больше не знал, как выглядит отец, дом, какой вкус у любимого блюда.
Он больше никогда не вспомнит, как выглядел сам.
Весь багаж его памяти выброшен балластом в космос, рассеялся электронными тенями вдоль пути следования информационного пакета. Он, Ирби Юст Кааб, остался лишь именем и целью, инстинктами и рефлексами. Он стер себя до состояния вегетативной обшивки, оставив лишь тонкую прослойку необходимых навыков. Но именно это помогло стать неуловимым набором цифровых символов, спрятаться между новостным архивом и набором виртуальных развлечений, преодолеть радиационные поля и магнитные бури.
В зрачках что-то шевельнулось, настолько ясно, что казалось практически реальным. Ирби отшатнулся от зеркала, прикрыл глаза руками.
Как так вышло, что он не смог забыть Хурсага, этот сгусток животного ужаса, заставляющего разум цепенеть и скулить, забиваясь в угол? Он проявлялся вновь и вновь, словно уродливая фреска на стене заброшенного храма под лучами солнца. Неужели проклятая сущность настолько вплелась в матрицу его личности, что стала ее неотъемлемой частью? Или это — след распада? Символ скорого конца? Ведь невозможно играть с сознанием бесконечно, оно неминуемо разрушится. А там, где не горит свет, рано или поздно поселяются чудовища.
