- Иес, сер! И более того, сер! И помахал я тощей пачкой желтых бумажек с нарисованными на них непонятными дверями выполненными в стиле 'металл и стекло'. Три тсаузента , сер!
- Имеет ли уважаемый турист гостиничный ваучер? Предъявите!
- Извольте, сер! Их есть у меня. - И предъявил.
- Почему уважаемый турист не имеет обратного билета? Не намеривается ли означенный турист остаться в Греческой республике на постоянное место жительства? Или проследовать незаконно в иное государство Содружества?
Смотрит на меня пронзительно, морда рыжая, сверлит глазками рыбьими. А еще грек! Подноготную мою, типа, насквозь видит. Все гадкое обо мне знает. Вплоть до того, как я на детском утреннике в штанишки написял. И уж он-то не попустит. Щаз завернет нахрен, в обратку, и жалуйся православный, папе римскому. Корсакову. Мент позорный.
- Потому, что из Греческой республики, означенный турист намерен вылететь на частном самолете, который, означенный турист и намерен приобрести в означенную собственность в вашем чудесном городе. А че, нельзя, типа тут, у вас самолеты закупать в личную собственность?
- Господин намерен обрушить в Нью-Йорке еще, что-либо высотное?
Не понял! Это что, местный юмор?! Полицейского типа?!
А мент улыбается мне уже почти по-человечески и спрашивает, через толмача, само-собой:
- Вы имеете в виду самолет, принадлежавший господину Фокаиди? Cessna-208B? Речь идет именно о нем? О других, выставленных у нас на продажу, я ничего не знаю.
- Да, я намерен купить именно такой самолет, Cessna-208. Только владеет им госпожа Катерина Фокаиду, насколько мне известно. По крайней мере, письмо, полученное мной, подписано этим именем. Они, что - родственники? Фамилии очень уж похожи.
- Госпожа Фокаиду - вдова господина Фокаиди. Это как у русских Иванов-Иванова. Фокаиди-Фокаиду. Женское окончание фамилии. А Теодор Фокаиди был моим близким другом. Пусть земля ему будет пухом. И на этой Цессне мы с ним постоянно летали на рыбалку. Где только не побывали, пока он не заболел. На островах рыбачили каждый выходной. В отпуск, если совпадал, летали даже в Исландию и Канаду. За восемь лет, где только не довелось побывать! Даже в России были зимой. В Архангельске, на медвежьей охоте.
Нет, ты поглянь! Ты смотри, по-человечески заговорил. А я уже кутузку обживать собрался. Я под это дело одеться успел и баулы свои укладывать принялся. Этот рыжий помогать взялся, что вообще в сознании не укладывается, и разговор продолжил:
- Вы знаете, как добраться до дома госпожи Катерины? У вас есть ее телефон? Если возникнут какие-то проблемы, вы просто обратитесь ко мне. Моя смена заканчивается в 18:00. Если вы немного подождете, я вас подвезу.
Ну, отец родной просто!
- Но, - робко заметил я - госпожа Фокаиду должна была встречать меня сегодня здесь, в аэропорту.
Рыжий встал как вкопанный и стремительно побледнел.
- Вы имеете в виду, что госпожа Катерина все это время ожидает вас? Я пропал, она никогда не простит мне, что я посмел принять ее гостя за наркокурьера! Бегом! Скорее!
Мент подхватил мой рюкзак и рванул по коридорам. Я за ним. Вылетели в зал ожидания, рыжий быстро огляделся и побледнев еще сильнее, устремился к женщине в черном, на ходу размахивая руками и рюкзаком, и что-то вереща по-гречески с оправдательными интонациями. Подлетел, бросил мой рюкзак на пол, и ручку лобызать полез. Дама сердилась, и раздраженно выговаривала рыжему, стуча тому пальчиком по лбу. Тот кланялся, и судя по всему, извинялся. Из всего этого диалога я уловил только слово "Костас". Видимо так звали рыжего. Получив последний щелбан, рыжий Костас осклабился в мою сторону, поклонился и ускакал. Вероятно, на рабочее место. И мы остались с госпожой Фокаиду наедине. Если такое можно сказать про аэропорт с изрядным поголовьем галдяще-прямоходящих.
Дама показала пальчиком в табличку, висящую у нее на груди, где русскими буквами было напечатано - "Виталий Ружейников", и спросила по складам:
- Мистер Рю-джей-ник-офф?
- Иес! Козырнул я знанием иностранных языков. Ай эм, и есть! - И спросил в свою очередь:
- Катерина Фокаиду, мэм?
- Exactly.
"Догадаться было трудно... " - подумал я и тоже полез ручку целовать, по примеру рыжего мента. Ручку она мне дала и я деликатно приложился. Крестик вывалился из-за пазухи, увлекая за собой цепочку. Цепочка ловко оделась мне на подбородок, намертво заклинив всякую способность шевелить нижней челюстью. Разогнулся я и стою дурак-дураком, держа в своей левой ладони ее ладошку, в правой - чемодан, и лишенный всяческой возможности коммуникации. Слова молвить не в состоянии. Поскольку челюсть цепочкой блокирована. Принялся я цепь златую и символ веры за пазуху, на место запихивать, прямо с чемоданом в руке. Никак не возможно. Левой все за руку ее держу. Не отпускаю. Отняла она у меня веточку свою. И на место крестик мой определила. Смотрит строго так на меня, лишь глаза за вуалью улыбаются. Оглядела с ног до головы и опять вопросы задает:
- You also wear mourning? /Вы тоже носите траур?/
Это о чем это она? Мурнинг? Утр? Траур? Вы...also... тоже...траур... носите?
