К Кате подошел, пригрелась она под покрывалком, сопит тихонечко. Смотрю на диво сие, мыслю. Ох, и красивая она, и чего же для, ко мне приникла? Не пойму я! А пока не пойму - не будет мне душевного равновесия. Семья у нее - нормальная семья. Сама она тоже хоть куда, как человек. Ни капризов у нее, ни выкидонов никаких козьих. И уж точно не за деньги со мной она. Но че-то же ей от меня надо?! Воть. И живу, как к потолку подвешенный, никакой в жизни опоры. Любит она меня? Вот с какого переляку? Вот так просто? Бац, и влюбилася в меня беззаветно? Голову мне она морочит, с целью мне неизвестной! Вот шта! Бойся Виталя, данайцев! Зело горьки их дары! А ведь они тут, совсем рядом, коня-то простофилям троянским всучили. Прямые предки Катерины милой и всучали. Боисся, Виталя? Себе-то не ври! Да, есть малехо, ссу! Но нравится мне она - спасу нет. Так. По тормозам. Влюбился сам-то? Ага! О! А ей, значить, откажем в такой оказии наотрез? Ага! Красивые миллионерши с бухты-барахты в подержанных авиатехников не влюбляются. Это нарушение мировых устоев. И ниспровержение основ.
На этом месте нерадостные размышления мои прервали пришедший по следу Монморанси, затеявший вокруг меня радостную скачку, и науськавший его на это дело Сашка. Приглушил я радостные вопли отыскавших потерю корешков, взял на руки Катю спящую половчее и в кроватку ее понес. На место положить, где взял. На цыпочках в дом зашли, и в комнату ее мне Сашка двери отворил. И за мной затворил деликатно. Уложил я Катю в кроватку, голенькую такую, накрыл одеялком, обняла она подушку крепко и слова заговорила во сне. Имя свое я понял, а больше ничего. Слабоват я покаместь в греческом. Во сне люди не врут обычно! Надоть было классическое образование получать в пажеском корпусе, или там в гимназии какой, а я в офицеры! Вот, и майся теперь неизвестностью, балбес такой!
Дядь Дима тоже проснулся, вздохнул молча, на меня поглядев и сели мы завтракать. Сыр, яичница с беконом. Рыбка жареная, как без нее. Кофе горячего с молоком козьим попили и на аэродром ехать собрались. Дядь Дима в море, на шаланде своей моторно-парусной, как обычно с утра, на промысел нацелился, а мы на Олимбой. Только завели захапанный нами у тети Марии "Фиатик", и тут в майке черной до колен, белым черепом и костями разрисованной, выскочила из дома моя загадочная коротко стриженая брунетка. Звезда души моей забубенной.
- Хальт! - кричит - Я с вами хочу! Я быстро!
Переглянулись мы с Шуриком. Он плечами пожал. И я плечами пожал. Катя и правда моментом собралась, бутербродами сумку набила, кофе в термос налила и к нам на заднее сидение уселась. Джинсы черные на ней, рубашка черная, кроссовки тоже черные. И бейсболка, угадай какого цвета? Саньку смех разобрал.
- Двое из ларца, одинаковы с лица!
Катя не поняла, а я Шурику кулак потихоньку в бок сунул. Я за рулем, мне его можно. Это ему меня нельзя.
- У кирии траур в разгаре, а ты шутки дурацкие шутишь!
- А у тебя что, тоже траур?
- Да! По вчерашнему ужину! Не в голубом же мне ходить! В самом-то деле! В белом-то я совсем по-идиотски смотреться буду. Только представь - я, и весь в белом. В коричневом, только Вовочки на праздники заявляются. Зеленое - это как снова в армию сходить. Меня оттуда уже выгнали. Только желтое не предлагай, под канарейку. Фиолетовый - просто не нравится. Оранжевый - для Незнаек. Серый - ментовский. Вот, и ношу черное. Нечего больше одеть!
- Ну, ты и привереда!
- Ниче ни привереда, наоборот. Скромненько и со вкусом. По гестаповски!
Когда Саня кирии разговор наш перевел, она долго смеялась, а потом сказала, что ей черный цвет жутко надоел. И хочется ей надеть шелковое красное коротенькое платице и туфельки. Красные. Но, обычай не велит. До следующего февраля.
Когда приехали, вспомнили, что Чезаре позабыли, собрались за ним вернуться, а потом рукой махнули. Возвращаться - плохая примета... Чезарята вчера нашли в гараже кучку велосипедов всех конструкций, по стенкам там развешенных и привели их в рабочее состояние. На велике доберется Чезаре к вечеру. Или с дядь Димой. А пока пусть выспится всласть, да с детками своими поводится. А то вовсе воспитание наследников своих забросил. По аэродромам околачиваясь.
Катя на земле нас ожидать отказалась, и желание изъявила с нами покататься. А нам не жалко. Катайся, да не жалуйся потом. И полетели мы в зону. Саня по новой меня погнал. Площадки, крены, виражи. Но с этим мы быстренько разобрались и опять заход отрабатывать начал я. Вверх-вниз. Вниз-вверх. С таких качелей лихо быстро достанет. Оглянулся я на развороте на Катю. Нет, розовая сидит. Не зеленая нисколько. Мне улыбается, и пальчик большой оттопырила. Нравится ей кататься, значит.
Сашка зарычал на меня, опять я горизонт на развороте потерял. Поправился, развернулся на 600 метрах, и вниз. Над полосой в десяти метрах прошелся площадочкой, и вверх! И на разворот! И левый разворот, и правый разворот, а потом наоборот. Весело, спасу нет!
