Настасьина поразило сегодня лицо Берке. Ему и раньше приходилось видеть хана. но что всегда происходило во время торжества и приёмов, и щёки Берке, по обычаю, были тогда густо покрыты какой-то красной жирной., помадой… А теперь дряблое лицо хана ужасало взгляд струпьями и рубцами.
Не дрогнув, повторил Настасьин перед ханом своё признание в убийстве.
- А знал ли ты, - прохрипел Берке, - что ты моего вельможу убил?
- Знал.
- А знал ли ты, что, будь это даже простой погонщик овец, ты за убийство его всё равно подлежал бы смерти?
- Знал, - отвечал Настасьин. Воцарилось молчание. Затем снова заговорил Берке.
- Ты юн, - сказал он, - и вся жизнь твоя впереди. Но я вижу, ты не показываешь на своём лице страха смерти. Быть может, ты на господина своего уповаешь - на князя Александра, что он вымолит у меня твою жизнь? Так знай же, что уши мои были бы закрыты для его слов. Да и закон наш не оставляет времени для его мольбы. Ты этой же ночью должен умереть, говорю тебе это, чтобы ты в душе своей не питал ложных надежд!
Настасьин в ответ презрительно усмехнулся.
Берке угрюмо проговорил что-то по-татарски.
Стража, что привела Настасьина, уже приготовилась снова скрутить ему руки за спиной и вывести из шатра по первому мановению хана. Но Берке решил иначе.
- Слушай ты, вместивший в себе дерзость юных и мудрость старейших! - сказал старый хан, и голос его был полон волнения. - Я говорю тебе это, я, повелевающий сорока народами! В моей руке законы и царства. Слово моё - закон законов! Я могу даровать тебе жизнь. Мало этого! Я поставлю тебя столь высоко, что и вельможи мои будут страшиться твоего гнева и станут всячески ублажать тебя и класть к ногам твоим подарки! Оставь князя Александра!… Над ним тяготеет судьба!… Своими познаниями в болезнях ты заслуживаешь лучшей участи. Моим лекарем стань! И рука моя будет для тебя седалищем сокола. Я буду держать тебя возле моего сердца. Ты из одной чаши будешь со мной пить, из одного котла есть!…
Презрением и гневом сверкнули глаза юноши.
- А я брезгую, хан, из одной чаши с тобой пить, из одного котла есть! - воскликнул гордо Григорий Настасьин. - Ты кровопивец, ты кровь человеческую пьёшь!
Он выпрямился и с презрением плюнул в сторону хана. Грудь его бурно дышала. Лицо пламенело.
Все, кто был в шатре, застыли от ужаса. Берке в ярости привстал было, как бы готовясь ударить юношу кривым ножом, выхваченным из-за пояса халата. Но вслед за тем он отшатнулся, лицо его исказилось подавляемым гневом, и он произнёс:
- Было бы вопреки разуму, если бы я своей рукой укоротил часы мучений, которые ты проведёшь сегодня в ожидании неотвратимой смерти!… Знай же: тебе уже не увидеть, как взойдёт солнце!
Юноша вскинул голову.
- Я не увижу - народ мой увидит! А вы погибнете, глухое вы царство и кровавое!…
…Эта ночь была последней в жизни Настасьина.
Ещё свыше месяца протомили Александра в Орде. А когда уже несомненным стало для Берке и для его старого отравителя, что Невский занемог от медленно действующего яда, которым теперь уже без всякой помехи отравляли его, то князь был отпущен.
Однако с глазу на глаз Берке всё ж таки пригрозил своему медику.
- Берегись! - сказал хан. - Если только князь Александр доберётся до Новгорода, то я велю зашить тебя в шкуру волка и затравить собаками!…
- Нет, государь, - ответил с подобострастными поклонами отравитель, - Александр-князь сможет отъехать от черты благословенных орд твоих не дале, чем покойный отец его отъехал от Каракорума!…
На этот раз тангут не ошибся. Смертельный приступ, вызванный отравой, свалил Александра в Городце на Волге. Это произошло на ночлеге в монастыре. Напрасны оказались все усилия учёного лекаря из числа монахов!… Александр умирал и знал, что умирает…
По обычаю князей русских, и ему на смертном одре надлежало снять княжеский сан свой и принять схиму - постричься в монахи. Александр видел, как тесная келья наполняется монахами в чёрных одеяниях, и понимал, что это означает.
Вот и сама схима - чёрная, длинная монашеская мантия и куколь, чёрный островерхий наголовник с нашитым спереди белым крестом - уже лежит наготове.
Старик-архимандрит присел на табурет возле умирающего и начал было говорить ему предсмертные утешения и увещания.
Невский с досадой: поморщился, приподнял исхудалую руку и остановил монаха.
- Полно, отец честной! - негромко произнёс он. - Не утешай мен», смерти я не страшусь. Смерть - мужу покой! Всю жизнь я с нею стремя в стремя ездил!…
Он умолк. Монах сидел возле его постели и шептал молитвы.
Могучие дружинники, допущенные проститься с князем, стояли неподвижно, понуро.
Александр посмотрел на них. По лицу его прошла тень улыбки. Затем лицо его стало опять суровым.
- Отец честной, - снова обратился он тихим, но властным голосом к старцу, - повремените ещё немного, скоро ваш буду!… А теперь дайте мне в последний раз с моими воинами побыть, проститься… Пускай отцы святые выйдут на малое время, оставят нас одних.
