Если зимой команду мучил мороз, то летом — жара и несносные насекомые. «Не сказать о комарах и москитах ни слова — значило бы умолчать об ощутительнейшем мучении, которое привелось нам испытать во время этого похода, мучении, к которому привыкаешь как к необходимому злу, но не имеешь ни средств, ни воли от него освободиться». Туземцы спасались дымом головни, которую держали перед собой; кто-то пытался надевать накомарники, кто-то курил — не помогало ничего. Оставалось лишь терпеть. Лейтенант вспомнил свой астраханский опыт и сшил себе из крашенины полог, под которым прятался ночью. Выходили из становья на рассвете, дневную жару пережидали на берегу.
На одной из стоянок к ним внезапно пожаловало всё женское население соседнего жила, от старух до малолетних девочек; все пришли вымытые, причесанные, в нарядных одеждах и украшениях. Удивленный лейтенант спросил у Татлека: с какой целью явились женщины? Это знак полного расположения и доверия, объяснил проводник.
Пришлось потчевать нежданных гостей сладким чаем с сухарями. Чай пили с удовольствием, сухари попробовали из любопытства — и отложили. Пока туземки чаевничали, лейтенант принялся рассматривать их и заметил девушку лет пятнадцати «с полным розовеньким личиком, черными глазами навыкате и правильными соболиными бровями». Вообще-то Загоскин считал женщин племени инкиликов на редкость некрасивыми. Правда, они не делали татуировку на подбородке, как иные аборигены, и не носили стеклярус в носу или под нижней губой, но и без того их трудно было назвать привлекательными. В письме другу перед отправкой в Америку Загоскин клятвенно обещал: «Могу и тебя и всех знакомых и родных уверить, что не изберу подруги ни алеутки, ни колошенки, ниже из какого-либо народа, к которым в начале мая отправляюсь». И вдруг — такое удивительное исключение! Расположение к «белым людям» было проявлено, и теперь, намекнул Загоскин, от них зависело, «как им воспользоваться», однако о том, чем завершился визит туземных дам, рассказывать в своей книге не стал, оставляя читателям возможность строить догадки.
При впадении Иннока в Квикпак располагалось последнее селение ттынайцев, ниже по всем притокам и вдоль побережья обитал народ канг-юлит. В этом пограничном селении Загоскин познакомился с самым знаменитым в тех краях торговцем по прозвищу Заплатка. Бодрого старика в изношенной парке, покрытой множеством заплат, русские впервые увидели в 1834 году: оставив свою лодку у воды, тот пришел к управляющему редутом с небольшим свертком бобровых шкур и начал осматривать товары в лавке. Он перебирал бисер, нюхал табак, вертел в руках ножи и топоры, цокал языком, спрашивал цены — и ничего не приобрел. На следующий день он вернулся на байдаре, полной бобровых шкур, и скупил чуть ли не всю лавку. Такого замечательного покупателя кто только не хвалил в редуте, приговаривая: «Ай да Заплатка!» Старик запомнил это выражение, и когда русские спрашивали его имя, отвечал: «Ай да Заплатка». Позже узнали, что одетый в рубище старик — глава богатейшего семейства Аляски.
Загоскин насчитал у Заплатки на вешалах до сотни оленьих шкур и 250 бобровых.
— Для кого это богатство? — спросил лейтенант.
— Кому нужда, тот возьмет, — отвечал оборотистый торговец.
Познакомился Загоскин и с семьей Заплатки. Сын старика, крещенный с именем Николай, вел торговые дела с редутом Колмакова; младший брат Заплатки Косик (Высокий) тоже занимался торговлей. Вот как выглядела его сделка с Загоскиным: «Брат его, видя на мне соболий архалук, спросил, нет ли у нас соболей; получив утвердительный ответ, убедительно просил продать ему десять штук, недостающих в парке, назначенной в подарок на предстоящих поминках. Для такого случая ни один туземец не пожалеет заплатить втрое дороже настоящей цены, но мне не хотелось ни отказать, ни торговаться с хорошим человеком; я подарил ему, сколько нужно, а наутро получил в отплату две выдры высшего достоинства».
Загоскин не раз приводил примеры природного радушия и гостеприимства туземцев, их искреннего стремления делиться прибытком с нуждающимися. Так, на Аляске был распространен обычай оставлять в бараборах сухую провизию для проезжающих; ее можно было брать и даром, если нечем заплатить. Другой пример: когда в жиле заканчивались припасы или их по каким-либо причинам не успевали заготовить, тогда «не один, не двое, но целое жило… переселяется на ближайшее жило в уверенности, что пока там что есть, с ним поделятся соседи». К тому же зажиточные соплеменники на поминках по умершим родственникам щедро раздавали подарки. Поэтому совсем уж бедных среди туземцев Квикпака Загоскин не встречал. По его мнению, корыстолюбие не было изначально присуще коренным жителям Северной Америки, а появилось после знакомства с европейцами; тогда же в местные языки пришли слова «богатство» и «нищета».
