А вся эта история с матерью была еще одной моей головной болью. Как проводить вечера с человеком, который не разговаривает? Пару раз я разыграла ей театральную сценку, которой меня научила тетушка Андриана, но моя мать не смеялась. К тому же упреки и насмешки на нее сыпались со всех сторон, хотя камни, конечно, уже не бросали. Об этом я узнала уже позднее от тетушки Андрианы, да и что я могла сделать? Развлекать ее прогулками или кино после публичного поношения было невозможно. Над ней издевались не только знатные женщины, теперь стали насмехаться и коллеги по несчастью, те, что были из хороших семей и избежали позора, потому что у них были средства. Из одного дома, где работала я и куда мать тоже ходила на подработку, ее выгнали из-за того, что она была предательницей.
В этом доме было три дочери, семья Ксирудис. Они спокойно впускали к себе в дом итальянцев, потому что их отец еще до войны был прикован к креслу, а мать грезила идеей восхождения по социальной лестнице. И едва только на деревянной ступеньке слышались шаги итальянцев (лестница страх как скрипела), отец кричал из своей комнаты: распутницы несчастные, уважайте родину, а вы, рогоносцы итальянские, что вам надо от моих шлюх? А мать выходила на лестничную площадку и кричала ему в ответ: помолчи лучше, Зоис, дай девочкам поразвлекаться!
Ксирудисы были богачами, они владели оливковыми рощами. Их подвал был завален глиняными сосудами размером со взрослого мужчину, до горлышка наполненными маслом. Когда я работала у них в доме, очень часто мадам Ксирудис давала мне бутыль и воронку и отправляла в подвал. Я забиралась на скамейку, снимала крышку и ложкой вычерпывала масло. Частенько вместе с маслом я вылавливала и мышей. Мадам Ксирудис говорила мне: девочкам ни слова, они привередливые, не станут есть.
Когда народный комитет начал арест предателей для публичного поношения, мадам Ксирудис спустила своих дочерей в подвал и спрятала каждую в сосуде с маслом, только головы едва-едва виднелись. Потом она накрыла сосуды дырявой овчиной, чтобы ее девочки не задохнулись, и подвязала овчину веревками. И вот так она спасла своих детей от позора: когда за ними пришли – весь дом вверх дном перевернули, но найти девушек так и не смогли, и грузовик уехал от их дома ни с чем. А там, в машине, уже сидела моя мать и еще несколько женщин – начали они с простолюдинок. А вечером мадам Ксирудис спускалась в подвал и поила дочерей водой через воронку.
Дочери Ксирудис просидели в этих сосудах три дня и три ночи. О том, что случилось с маслом, мне даже и говорить тошно. Но как бы там ни было, на публичное поношение их не выволокли. А что до масла, позднее их безумный старик-отец продал его нашему войску, да еще и подарил где-то сто окк продовольственному партизанскому управлению (экий подлец!). Только подумай теперь, что там с этим маслом ели наши ребята, ладно, спокойно, в конце концов, никто еще не умирал от нечистой еды, что бы там ни говорили ученые.
Это нам позднее рассказала их служанка Виктория; она растрезвонила об этом, потому что они ее били. Виктория тоже водилась с итальянцами: ее хозяйки с офицерами, а она с конюхами. И как только в «Подветренном уголке» высадились англичане, Виктория собрала свои вещи в один мешок, встала в десять утра перед домом своих хозяев и начала поносить их на чем свет стоит: предатели, рогоносцы! Тогда она рассказала и про сосуды, и что ее заставляли есть еду, приготовленную на масле с мочой (о других рассказанных ею непристойностях я промолчу − совсем противно!). И потом она пошла пешком к «Подветренному уголку», уж не знаю, как ей пришло в голову, что освобождение равнозначно сватовству и что англичане посадят ее на свой корабль и увезут на родину сыграть свадьбу.
Виктория три дня ночевала на набережной в «Подветренном уголке»; куда она ходила по нужде, ума не приложу. Она пела песню «Долог путь до Типперери»[55]. Разочаровавшись и в англичанах, она снова вернулась пешком в Бастион и, колотя себя в грудь, кричала: союзники – предатели! В конце концов, вмешалась тетушка Андриана и отправила ее обратно в родную деревню на грузовике, битком набитом неостриженными баранами, и с тех пор я больше ничего не слышала о Виктории.
Все поутихло, мадам Ксирудис тоже повесила английский флаг и прогнала с работы мою мать: мне очень жаль, Асимина, но ты предательница, сказала она ей. А ее проститутки-дочери теперь водились с англичанами; к счастью, их старик-отец уже умер и не выкрикивал непристойности в адрес союзников.
Я не держала зла на дочерей Ксирудис: когда я представляла себе, что они три дня провели в масле, всю мою обиду как рукой снимало. А между тем и в других домах начали говорить моей матери, что больше в ее услугах не нуждаются, потому что итальянцев теперь осудили и восславляли союзников и свободу. Так что я была вынуждена совсем бросить вечернюю школу, чтобы как-то сводить концы с концами, теперь, когда моя мать не работала.
