Однажды вечером я вернулась домой и вижу: стол накрыт и рядом с тарелкой талоны на еду Сотириса, нашего старшего. Их туда положила мать. Теперь талоны на еду были лишь воспоминанием, больше пайки не выдавали, паек только для порабощенных народов, а мы теперь были свободны и в первых рядах среди победителей.
На другой вечер мы сели за стол, и мать выставила четыре тарелки: четвертую на место Сотириса. Она положила ему еду и рядом хлеб. Мы переглянулись с Фанисом, но я ничего не сказала. Да и с кем мне это обсуждать? Мать все так же молчала, как рыба, Фанис страдал из-за сломанной руки, с соседками говорить об этом я не хотела – главой семьи стала я.
Эта история с тарелкой Сотириса тянулась где-то двадцать дней, и теперь мать выставляла ему еще и стул. Это продолжалось до тех пор, пока однажды вечером, прежде чем мы сели есть, я не поднялась, не взяла тарелку и не вывалила все содержимое в раковину; вот так роскошь, скажешь ты, но я считала это транжирство просто необходимым. Я вымыла тарелку и поставила ее на сушилку, после ужина наш Фанис все смотрел на мать и, словно невзначай, сказал: Сотирис уже, может, сейчас в Афинах. И вышел на улицу играть.
Это был первый намек с его стороны, что нам нужно уехать из этого дома.
С крышей тоже было сплошное мучение. В одном углу черепица совсем продырявилась, нас немного задел миномет, и мы поняли это, только когда начались первые дожди. Пришел Тасос, брат Андрианы, с лестницей, забрался, накрыл испорченную черепицу парусиной для изюма и закрепил по углам камнями: починил на славу, теперь крыша почти не протекала.
Помимо дыры в крыше, я хотела уехать в Афины из-за Фаниса. Его называли «ребенком немой» или «Фанис, сын шлюхи». Не со зла. За ним это закрепилось как фамилия, как, например, мы говорим Венера Милосская. Наш мальчик вырос – у этого плута выросли первые волосы – а он чах из-за своей руки. Он делал вид, что ему все равно, и улыбался. Но если выходил из себя из-за насмешек и пытался затеять с кем-то драку, его всегда побеждали и бросали на землю.
К тому же я думала, что в Афинах мою мать посмотрят и другие врачи, – может быть, столичные ученые смогли бы вернуть ей голос. Эта моя мечта не осуществилась – и в столице не смогли найти способ ее вылечить.
Мы должны были принять решение, крыша снова протекала, а тетушка Андриана все подначивала меня: ты была рождена для театра, думаешь, Котопули[56] красивее тебя? Я дам тебе все необходимые рекомендации для трупп, и ты посмотришь всю Грецию, говорила она.
Между тем господин Маноларос, желаю ему счастья и долгих лет, взял Фаниса к себе в дом. Он приобрел имение на одном из островов Эгейского моря. Позднее стали говорить, что это было имение какого-то большого предателя, и оно было конфисковано союзниками, а Маноларос купил его со всеми бумагами за кусок хлеба. Я в договорах ничего не понимаю, но, как бы то ни было, наш Фанис и по сей день работает там и, к счастью, там же и закончит свою жизнь.
Как только с меня спала забота о нашем ребенке, я решилась. Господин Маноларос был на моей стороне, и он тоже между тем с концами перебрался в Афины и занимался переездом своих избирателей в столицу, теперь он баллотировался на другой пост, в Афинах. Он организовал что-то наподобие частного агентства по переселению. Тасоса поставил на должность в англо-греческую службу информации, где сдали в аренду и его автомобиль. Машина приезжала пустой в Афины и возвращалась, набитая товаром службы. Господин Маноларос организовал все так, чтобы машину под завязку набивали избирателями, переезжающими в Афины, вместе с мебелью и совершенно бесплатно. Именно так, в конце концов, уехали и мы. Кроме того, господин Маноларос по вечерам приходил в дома своих сторонников с неофициальным визитом и обещал нас всех обеспечить бесплатным жильем; это в семьях, где он мог получить больше пяти голосов. Из-за некоторых инцидентов, после Декабрьских событий сорок четвертого, очень много домов в Афинах пустовало. А нам, семьям меньше чем с пятью голосами, он пообещал по доту, их в городе было хоть отбавляй, и они не облагались налогами. Кажется, Маноларос помог с жильем и тетушке Фани, хоть она и скрывала, что живет в доте. Позднее она все настаивала, что сама заняла этот дот; гордая женщина, она не хотела примириться с тем, что отдала свою избирательную книжку и что Маноларос сделал книжку и для ее убитого мужа. И покойный партизан еще с десяток лет голосовал за монархический строй, после того как его прирезали в Афинах тем декабрьским днем.
Вот так и закончилась для всех жизнь в провинции. Хоть что-то хорошее нам принесло освобождение и гонения на левых. Потому что теперь нас, предателей низкого социального сословия, приравнивали к левым, и монархисты-хиты преследовали нас. Это оскорбление, быть приравненной к коммунистам, по степени унижения я считала точно таким же бесчестьем, как и публичное поношение моей матери. Даже несмотря на то, что я вязала фуфайку партизана. Да, я уважала партизан, но я не знала, что они еще к тому же левые.
