Они сделали ему что-то наподобие шторы из мотка ниток и простыни и отделились от него, чтобы раздеваться перед сном. Он подглядывал. Взрослая сидела на кресле, как манекен, а дочь мыла ей лицо и расчесывала волосы. Если им нужно было помыться, они притаскивали воду, кипятили и выливали в корыто, а потом вывозили калеку на улицу.
Ночью, если ему не спалось, он смотрел на них при приглушенном свете лампады. Они спали, изнуренные от усталости: целый день выходить на ногах и таскать коляску! Во сне дочь обнимала взрослую женщину, прятала ее голову, расчесывала пальцами волосы, но при этом они обе спали непробудным сном. Ему же часто не спалось. Он онанировал в надежде выбиться из сил и, наконец, забыться сном.
На рассвете они снова отправлялись в путь. Приезжали на место и решали, где будут просить милостыню: на местном рынке или там, где разгружают овощи. Дочка закрепляла коляску четырьмя маленькими деревянными колышками, которые они всегда носили с собой. Потом расчищала место перед коляской маленькой метлой, стелила небольшой половичок, аккуратно поправляла его, ставила поверх блюдо для пожертвований и рядом горшок с пахучим растением, майораном или базиликом, в зависимости от времени года. Эти горшочки Рарау воровала с окон на цокольных этажах или с низких балконов. Видя горшочек, публика понимала, что имеет дело с порядочными людьми, жертвами случайного несчастья, а не с какими-то там бродягами. Калека также сказал им купить небольшой бумажный флаг, и они посадили его прямо в горшок, чтобы придать зрелищу нотку патриотизма. И вот так: с метлой рядом с цветочным горшочком, они чувствовали какой-то домашний уют, будто бы находились у себя во дворе, и всякий, кому доводилось стать свидетелем этой заботливости, считал их даже в какой-то мере собственниками этого ухоженного клочка земли и выражал им свое уважение. Рарау чувствовала себя настоящей хозяйкой дома. Она раздобыла туфли-лодочки на высоких каблуках с блестящим бантом на носу − нашла у калеки. Она засовывала их к нему в коляску и в город шла в простой обуви, а с началом представления надевала высокие каблуки, встречала клиентов и начинала свой номер попрошайничества. Именно так она себе это представляла: как номер из ревю, как свой дебют в мире театрального искусства.
Мать сидела с краю и отдыхала, она ведь два часа тащила коляску, как вьючный мул. У нее была бутылка воды, она пила понемногу и в установленный час ела хлеб с фетой: после закрытия всех магазинов на сиесту и до их открытия вечером. Рарау кричала: «помогите инвалиду, патриоту, который отдал свои ноги за нашу родину» без капли стыда в голосе. Ей нравилось это делать. Иногда она говорила это нараспев и даже приправляла свои речи танцем. Инвалид поначалу злился: ты что меня позоришь, говорил он ей, я тут серьезной работой занимаюсь. Но со временем Рарау перестала обращать на него внимание и совсем не боялась, даже показывала ему язык. Однажды, когда он припугнул ее, что выдерет как сивую козу, она бросила ему в ответ, прямо перед публикой: ну давай, давай! Вставай, сначала попробуй меня достать! И тут же как завопит: «пожалейте инвалида войны». Тогда калека тоже заорал во все горло: «помогите глухонемой и ее уродливой дочери, помогите глухонемой беженке!»
Это очень задело Рарау, и она сказала ему прекратить, иначе им придется распрощаться. Но ее мать не выказала никакой обиды, и вот так, со временем, к этому привыкла и сама Рарау. Даже сама часто кричала, когда клиентура переставала обращать внимание, пожалейте героя инвалида и его глухонемую жену. И с тех пор она стала кричать это постоянно, а мать была все так же равнодушна. Увечному еще пришла в голову идея, что им нужно выучить, как это будет по-европейски «пожалейте героя инвалида войны, пожалейте глухонемую беженку». Потому что, как он говорил, так увеличится доход; он заметил, что на площади стали появляться иностранные туристы, они были добрые и давали милостыню. Но на площади они не нашли никого, владеющего языками. Увечный все донимал ее: Рарау, пусть твой депутат переведет. Но Рарау не хотела, чтобы ее защитник узнал, что она вытащила мать побираться милостыней. И со временем увечный забыл об этом, а глухонемая все так же безучастно тащила коляску, и пока другие двое просили милостыню, она сидела в сторонке, и взгляд ее словно блуждал где-то в поле. Ничто ее не трогало. Только однажды к ней прикопался один прохожий. Тот, любопытная Варвара, внес свою скромную лепту и говорит Рарау: не скажете ли вы мне, мадемуазель, каким именно образом эта пара занимается всем известным делом? Я имею в виду техническую сторону. Тогда немая вскочила, но Рарау опередила ее и сама первой набросилась на обидчика. Схватила его за пиджак и что силы дернула за шиворот, тот завопил «полиция, полиция!», и трио собрало свои вещички и на три дня сменило место.
