Рубини законопатила наблюдательные окна и закрыла их бумагой, а на входе вместо двери повесила одеяло. Стол из своей бывшей столовой они теперь использовали и для еды, и для готовки: она поставила на него газовую плитку, тазик с водой и тарелки. Но таз в итоге вынесла на улицу и поставила у входа. Назавтра она хотела разобраться с уборной.
Рубини приготовила что-то на скорую руку, они поели, погасили фитиль в лампе и уснули еще до восхода луны.
Инвалида привез мальчик, обе женщины проснулись и оглядели его. Это была лишь половина человека, у него совсем не было ног, их полностью ампутировали, и он стоял как статуя латиноамериканского диктатора, обрубленная и заваленная на спину, в самодельной деревянной коляске с четырьмя шариковыми подшипниками, двумя ручками сзади, чтобы толкать, и похожей на узду веревкой впереди − чтобы тянуть. Ему было около сорока лет, у него были сильные плечи и закаленные руки: он уже три года как потерял ноги, поэтому руки стали такими сильными от толкания коляски, и сам он походил на борца. Каждый день он спускался на шоссе. За ним приходил мальчик из соседней деревни и вывозил его из дота. А вечером снова забирал: привязывал к себе коляску и поднимал обратно в дот, за деньги. Инвалид платил ему каждый вечер по возвращении. Ребенок поднимал его из коляски, чтобы тот справил нужду, потом снова сажал обратно и завозил внутрь до самой кровати. Тогда мужчина расплачивался с ним, мальчик желал ему спокойной ночи и утром снова возвращался спустить его вниз.
Инвалид просил милостыню. Из городка он сам спускался к шоссе и, очень искусно управляя коляской, ловко избегал подъемов в гору и знал хорошие проходы. Он просил милостыню и проклинал тех, кто ему не подавал. Он требовательно кричал, что он инвалид войны и они обязаны материально поддерживать его. Инвалид экономил и с денежных пожертвований откладывал сколько мог и раз в три месяца ходил к женщине, одной проститутке с шоссе, и отдавал ей свои сбережения.
Сожительство с двумя женщинами было то, что доктор прописал. Запуганные провинциалки: немая мать, слабенькая и страшненькая дочка, худая как щепка; теперь-то уж он заживет! Теперь у него были компаньонки, и он мог расширить свой бизнес – отправиться на попрошайничество в Афины на хорошие места.
Первым делом он объявил им, что это его дот, но он позволяет им в нем жить. Насчет аренды они обсудят потом, сказал он. Это был блеф, чтобы держать их в постоянной тревоге.
Сначала он подумал: «теперь у меня всегда будет шлюха, да еще и бесплатно», и ему было не важно, какая из двух. Но женщины были так напуганы и так свирепо смотрели на него, что он сказал себе: ладно, с этим разберемся попозже.
Он не замечал, что они убирались и что у него была готовая еда, он уже привык к той жизни, которую вел до сих пор. Конечно, ему было на руку, что теперь у него был кто-то, кто вытащит его на улицу справить физические нужды. Но больше всего его волновала торговля, попрошайничество. В обмен на арендную плату у него появилось два товарища: взрослая – чтобы скатывать его вниз, а молоденькая была бы заместо зазывалы и ходила бы вокруг с блюдечком. Теперь на привилегированных местах. И с выручки он бы отдавал им какую-то сумму за еду.
Поначалу девушка немного упрямилась: нас сюда поселил наш депутат, сказала она. Так что смотри мне, у нас-то есть ноги. Но в конечном счете она сама же к нему и пришла и заявила, что они с большим удовольствием будут ему помогать, что это отличная идея, так она узнает Афины и научится держаться на сцене, потому что, как она сказала, их депутат должен оформить матери пенсию и сам же предложил ей играть в театре. И до тех пор, пока они со всем этим не разберутся, девушка соглашалась ему помогать. При условии, что он будет их называть, мать − Мадам Мина, а ее саму – мадемуазель Рубини. Мадемуазель кто? – сказал он ей. Он все время забывал ее имя, вечно путал. И вот однажды он назвал ее Рарау. А та с ума сошла от счастья и взяла себе это имя – с ним, сказала, она бы вышла на сцену. Рарау. Мадемуазель Рарау.
И вот так они начали свою аферу. Это временно, мама, сказала эта чокнутая Рарау немой. Пока наш депутат все не уладит.
Они выходили на рассвете. Путь до центра Афин занимал примерно два часа ходу. Немая тащила повозку спереди, обвязанная веревкой, как лошадь, впряженная в плуг. Ее дочь сделала из тряпок что-то наподобие наколенников только для подмышек, чтобы веревка не терла. А меньшая своими ручонками придерживала коляску сзади, а в ней, как священная статуя, сидел увечный. И все кричал им, чтобы они не шли по ямам, потому что от тряски ему становилось, так сказать, щекотно. Рарау хохотала, а ему было «щекотно» только от одного ее смеха; она была девственницей, это точно. Но о том, чтобы спать вместе, и речи быть не могло.
