– Немного отдохну, а потом пойду найду мороженщика, – сказала она матери. Прислонилась к стене и прямо так и уснула. Прежде чем ее глаза закрылись, она взглянула на увечного: откормленный, весь взмокший от палящего солнца, он спал с протянутой рукой, ожидавшей пожертвований; и она вдруг возненавидела его и пожелала смерти. Но в этот момент ее сморило, и она тут же увидела сон. Ей приснилось, что калека умер.
Они были на его похоронах. Был вечер, лился мягкий свет и жара спала. Они стояли на какой-то возвышенности или холмике, он весь порос зеленью, а вокруг цвели ухоженные цветы. Небо − голубое-голубое. Рарау наблюдала за похоронами так, будто стояла перед переводной картинкой, с небом вместо фона. Увечный лежал на голой деревянной кровати. Во всех четырех углах стояли свечи, они горели, но из-за солнца их свет едва можно было различить. Руки увечного, как и подобает, были сложены крестом, он был одет в брачный венец и пиджак. И он был весь целый – у него были ноги, а на них лакированные туфли. Погребальная песнь. Рядом с его головой стоял цыган, которого они каждый день встречали на шоссе. А с ним его медведица. Медведица стояла на задних лапах и держала кадило с колокольчиками. Курился фимиам.
А за медведицей стояла мать Рубини. Сама же Рубини не участвовала в происходящем, была где-то вне сна.
Песнопение закончилось. Цыган перекрестил тело и произнес: покойся с миром, он готов. Скажите последнее прости. И Рарау стала думать, что написать на его кресте, и вдруг ее осенило: они не знают имени калеки. Он никогда не говорил, да и сами они никогда не спрашивали. И пока она думала об этом, ее мать выступила вперед. Подождите немного, сказала она. Ее мать говорит. Но ведь это сон, так что Рарау не показалось чем-то удивительным, что ее мать разговаривала. А мать все шла, направляясь к подножию кровати. Мать стянула с увечного ботинки, нижняя часть его тела отвалилась и упала на пол: ноги были деревянными.
– Он так о них мечтал, – объяснила мать медведице. – Я взяла ноги напрокат. За две тысячи.
И забросила ноги на плечо.
А солнце все разливалось и плавило все кругом, Рарау проснулась от криков увечного. Он проснулся и матерился. Спрашивал, почему это так воняет ладаном и кто это распевает псалмы. Тогда Рарау снова стало невыносимо жарко, и она начала кричать и трубить во всю глотку: «Подходите, покупайте! Подходите, покупайте! Все по две тысячи» (позднее эти три нуля отменили, и одна тысяча стала драхмой). Увечный испугался, мать потащила Рарау прочь с рынка, но было рано, и магазины еще не успели открыться после обеда. И где-то в самой глубине улицы им преградил путь пожар, прямо посреди дороги полыхало пламя. Рарау стала думать, как им его обойти, пройти насквозь невозможно, но они все-таки решили, что пора уходить, потому что их всех троих замучила жажда, а бутылка была пуста; мать вдруг резко обернулась, ее глаза закатились, и она упала в обморок. Рарау начала обмахивать ее и хлестать по щекам. Тогда увечный подкатил коляску к ним поближе, потянул Рарау за юбку, достал какой-то флакончик и протянул ей: держи, сказал он. Рарау посмотрела сначала на флакон, потом на него: что это, спросила она.
– Лекарство, – ответил он. – Возьми, я стащил его позавчера, когда мы заходили в аптеку, взял с прилавка. Дай ей.
– Что за лекарство? – спросила Рарау.
– А я почем знаю, лекарство и все тут, дай ей, должно помочь.
Рарау потрясла пузырек – что-то жидкое, подумала она, и правда дам ей вместо воды. Она откупорила пузырек, попробовала открыть матери рот, но тщетно: зубы были крепко сжаты. Тогда она приложила горлышко к уголку рта, мать поперхнулась и, к счастью, пришла в себя. Она встала на ноги. Рарау тоже попробовала лекарство.
– Дай и мне, – сказал увечный.
Она протянула ему пузырек, тот попробовал и сказал: кисло. Ну пойдемте найдем какое-нибудь открытое кафе и немного освежимся.
Они пошли в гору. К счастью, пожар утих. Рарау вышла вперед, закинула веревку на плечо, другой рукой держала под руку мать, они шли очень бойко: ах, если бы мне такую сцену сыграть в кино, подумала она, я бы им показала, что они имеют дело с настоящей артисткой. Теперь она говорила «кино», а не «кинематограф».
Они все шли, а жара все не спадала, мать уже совсем пришла в себя, но Рарау продолжала крепко держать ее за руку, они миновали подъем. Все было закрыто, кафе на углу тоже, увечный начал проклинать жару: пойдемте дальше, сказал он, в первом открытом окне попросим немного воды.
Все дома были одноэтажными и с двумя ступенями, перед ними росли небольшие тутовые деревья, все ставни были наглухо закрыты. В одном доме на углу окна были открыты нараспашку: там внутри кто-то есть, туда-то мы и постучимся, сказал увечный. Они осторожно двинулись вперед, чтобы коляска не трещала, высоко на крыше дома стояли две кариатиды, окно было открыто, и кто-то из него неподвижно смотрел на них.
