Рарау уже была готова мягко сказать «добрый человек», на окно упала глубокая тень, человек внутри не двигался и тайком поглядывал на них. Если только он не устроил им засаду. Рарау оставила коляску, подошла к окну с пустой бутылкой, сказала «здравствуйте» и уже была готова попросить воды. Подняла глаза, чтобы это произнести… их наблюдатель оказался красивой статуей – на подоконнике стояла мужская голова. Рарау вернулась к коляске, и они пошли дальше. Увечный достал из коляски камень и швырнул в окно.
– Зачем ты бросаешь камни в чужой дом, а, увечный? – воскликнула Рарау.
Теперь дорога немного уходила вниз. И матери стало лучше.
Рарау отвязала веревку, обошла коляску сзади и взялась за ручки.
– Я тебе уже говорил, страшила, не называй меня увечным, – сказал он и схватил другой камень из коляски и бросил в спину ее матери. Рарау увидела это, остановилась, сунула клинья в колеса и начала молча хлестать инвалида веревкой. Тот попытался защититься, но Рарау продолжала его бить и беззвучно плакать от ярости. Инвалид начал кричать: полиция, на помощь! Тогда Рарау вытащила клинья, и коляска покатилась вниз, набрала скорость и, ударившись о стену, остановилась. Теперь инвалид молчал. Рарау подошла к нему.
– Понравилось? Хочешь еще разок? – прошипела она.
Но тот молчал, ее мать ждала чуть поодаль, Рарау снова взяла коляску, и они продолжили свой путь – теперь на рыбный рынок. Ее мать не смотрела. Когда происходила какая-нибудь ссора, она всегда смотрела куда-то вдаль, как будто видела при этом поле с птицами и цветами.
– Там ниже стоянка овощного рынка, – сказал им увечный, – какое-нибудь кафе да должно быть открыто.
На углу им дал попить воды один цыган. У него была медведица; изнывая от жары, она сидела без цепи под шелковицей. Цыган не боялся, что она сбежит: куда ей пойти?
Перед медведицей стояла проститутка, несовершеннолетняя, совсем жалкая и убогая: на работе полный штиль, несчастно сказала она немой, при такой жаре союзники и те пропали. Несмотря на все это, она была добродушна и весела. Она стояла перед медведицей и нежничала с ней, все пыталась привести ее в чувства, поднять и заставить станцевать для нее, но, в конце концов, девчонка сама бросилась в одинокий пляс перед сидящей медведицей: та выглядела очень несчастно и сидела, широко раскинув лапы, словно мочилась.
Рарау сказала ей: мы вам благодарны. Увечный подгонял ее идти дальше: до чего мы дошли, сокрушался он, мне уже шлюхи подают милостыню!
А солнце грохотало свыше, время уже близилось к четырем, но солнце вместо того, чтобы понемногу начать утихать, все больше набирало фору. Идем вниз на рыбный рынок, сказал увечный, ну, давайте шевелитесь, никакого от вас толку, напрасно я вас кормлю. Он постоянно кричал на них, после того как Рарау пригрозила ему цементом, но они не обращали на него внимания, пусть вымещает свою злобу, говорила она матери, мужчина − поругается да успокоится. И он ругался, кричал: я кормлю вас на свой заработок, слепни несчастные.
Он называл их слепнями, но все-таки боялся: вечером перед сном, когда его приковывали на цепь, он никогда не сопротивлялся. Лишь один раз он сказал Рарау: эй, ты, может, ты и меня отвезешь к своему депутату, авось он мне тоже сделает пенсию как инвалиду войны. Но у увечного не было нужных документов, равно как и средств купить фальшивое военное удостоверение. Да и вообще, кто бы ему поверил, мужчине сорока пяти лет, что он участвовал в оккупации Албании. Паспорт он тоже не сделал, скрывался от полиции из-за махинаций с контрабандным динамитом.
Рарау никогда даже в голову не приходило пойти к Маноларосу и попросить за инвалида, во-первых, потому что тогда бы он понял, что она занимается попрошайничеством, но в основном, конечно, потому что судьба увечного ничуть ее не заботила. Она его ненавидела – главным образом за то, что он разговаривал с мамой на ты и обращался к ней «немая». Но Рарау не показывала ему свою ненависть: черт с ним, пусть себе болтает, пока нас не минует буря, думала она.
И она послушно потащила коляску в сторону рыбного рынка. Медведица спала, а потом и несовершеннолетняя проститутка устала и легла с ней рядом.
В это время они всегда ходили на рыбный рынок, потому что у многих продавцов не было холодильников и рыбу они хранили в ящиках со льдом. Когда начинал опускаться вечер и лед таял, на рынок стекались бедняки и покупали уже полурастаявшую рыбу за полцены. Когда не удавалось распродать весь товар, остатки отдавали в этакие импровизированные открытые таверны, и там рыбу жарили прямо на месте. А иногда случалось, что оставалось немного протухшей рыбы и увечный был первым в очереди среди всех других попрошаек, у которых были ноги, – и вот так по вечерам они ели бесплатную рыбу: если пожарить, она совсем не пахла.
Они уже подходили к тавернам, и тут увечный сказал двум женщинам: вы только гляньте вон на того со связанной женщиной на спине.
