В последнее время он начал ерепениться, потому что мать Рарау стали часто беспокоить головокружения (это нормально, так будет два-три месяца, предупредил ее гинеколог), и на работе от нее не было никакого толку, она постоянно была очень рассеянна. И однажды вечером он снова распустил руки. Рарау вылила на него кипяток, в котором варила маме яйцо. Тот взвыл, а потом сказал Рарау: чего ты боишься, сейчас-то почему не разрешаешь, теперь я не могу ей ребенка заделать.
С этого вечера Рарау снова начала его сковывать на ночь цепью, хотя в последнее время она отказалась от этих мер. Другой край цепи она теперь привязывала не к ножке кровати, а к своей руке. И если ночью просыпалась оттого, что цепь тряслась, Рарау начинала ее тянуть и тянула до тех пор, пока увечный не начинал скулить. И потом снова засыпала со спокойной душой.
Однажды (уже пришла весна) калека решил свернуть лавочку пораньше, потому что они уже заработали кучу денег. У них даже было несколько иностранных монет, и на следующей неделе Рарау собиралась отнести их к господину Маноларосу, чтобы узнать их стоимость. Они остановились на главной дороге, купили колбасу и вино, чтобы отпраздновать, сказал увечный. На обратном пути они увидели огромные машины, что расширяли улицы и разравнивали развалины. Глянь-ка, союзники начали возмещать ущерб, сказал увечный.
С Рарау все было хорошо, потому что и ее мать теперь чувствовала себя прекрасно. Она навсегда освободилась от своей ежемесячной болезни, прошли и головокружения, увечный смиренно принимал тот факт, что на ночь его сковывали цепью, он не сопротивлялся, потому что доходы их все шли в гору, он жил себе на радость, все толстел и ругался на Рарау, почему она не заставит своего депутата заасфальтировать дорогу к их доту. Но Рарау, конечно, никогда бы не повела себя так бестактно − они и так уже достаточно принесли ему хлопот с пенсией, над которой он бился уже два года: мы уже на пути к успеху, говорил он ей первого числа каждого месяца, когда она приходила к нему в офис. А их избирательные книжки уже были готовы. Никто не узнает, что я прибавил тебе лет, пойми, так было нужно, иначе сделать книжки тебе и брату было невозможно. Но тебе я сделал и другое удостоверение, там ты на год моложе.
Он также передал и приветы от Фаниса, ее брата, у него на острове все было очень хорошо, он был преданным и полезным работником на ферме.
Рарау с мамой приготовили колбасы, накормили калеку, поели и сами, с трудом уложили его на матрас: он выпил и снова начал лапать мать. Тогда Рарау перетащила его на матрас, не сводив в туалет, опрокинула на простыни и приковала, забрала мать, и они умчались к тетушке Фани, маленький транзистор инвалида больше не работал, шли сплошные помехи, его нужно было немного отремонтировать. А у тетушки Фани к тому же было электричество.
Ее мама мыла посуду, а Рарау разглядывала журнал тетушки Фани, купленный ради схем для вышивания. Она листала журнал, потому что со всеми этими гусеничными тракторами и техникой для расширения дорог слушать радио было невозможно.
Тогда один сосед тетушки Фани окликнул их: тетя Фани, скорее сюда, бульдозер! У нее была бумага из мэрии, и она предъявила ее главным рабочим, она жила в доте на законных основаниях, как пострадавшая от партизан.
– А вы идите к себе, – сказала она Рарау, – у вас нет бумаг из мэрии, беги спасай ваши вещи.
Рарау схватила маму за руку, и они отправились к своему доту. Но чуть только мать начинала бежать, Рарау одергивала ее. Они шли обычным шагом, и когда добрались до поворота, увидели, как два бульдозера поднимаются к их доту. Женщины остановились, Рарау крепко держала мать за руку. Сказала:
– Мы не пойдем.
Тут они увидели, как бульдозеры, сначала один, а потом и второй, приближаются к их доту. Ничего не было слышно − они были достаточно далеко. И когда первый бульдозер ударился о дот, мгновение он словно сомневался, но потом накренился назад, давая машине проехать прямо по нему. И после того как его крест-накрест переехал и второй бульдозер, на месте дота засияла равнина. Только тогда Рарау и ее мать снова двинулись к тому месту, где еще совсем недавно стоял дот.
– Я не хотела ничего спасать, ни одного клочка наших пожитков, – сказала Рарау матери. И когда они подошли, бульдозеры покатили дальше, куда-то в другое место.
– Тут кто-нибудь жил, не знаешь? – спросил Рарау один из водителей.
– Нет, не знаю. Да нет, никто тут не жил, – ответила она, а ее мать закивала головой, как бы говоря «да, да, именно так».
– В службе реконструкций было заявлено, что здесь никто не проживает, – сказал он. – Но мне будто бы на мгновение почудились голоса, ты что-нибудь слышал? – спросил он водителя другого бульдозера.
– Да разве сквозь этот рев машины услышишь что! – отмахнулся другой. – Какие голоса, ты что, в призраков веришь? Поехали давай.
И они уехали.
Рарау с матерью вернулись к тетушке Фани, и та приютила их на ночь. А через неделю пришла радостная весть: они наконец получили пенсию.
