Увечный нацепил свои очки – он нашел солнечные очки и надевал их, когда ему хотелось праздничного настроения. Он смотрел вдаль на столицу и отдыхал. Он не понимал, что видел сон, думал, что бодрствует и что все происходит взаправду.
Ему снилось, что он сидит в своей коляске на улице рядом с их убежищем, и солнце все не садилось, оно встало прямо перед ним и дразнило его. Он был в своем пиджаке и презренно смотрел на всех жителей столицы, подававших ему милостыню: я стою больше, чем они все, сказал он, почесывая шею, – что-то его укусило, что-то кусало его в шею, что-то, напоминающее зуд, скользило ему за воротник. Он закрыл глаза, чтобы почесаться с еще большим удовольствием, и снова поднял руку к затылку. Но в этот момент он нащупал что-то плотное. Он открыл глаза, отнял руку, смотрит − из-под шиворота сползает угорь. Угорь зелено-серого цвета, блестящий и скользкий, и, спускаясь вниз, он становился все больше. Угорь дополз до его живота. Увечный протянул руку, чтобы схватить угря, который уже почти что целиком вышел наружу из-под рубашки, но тот начал забираться под пуговицы штанов. Внизу коляски калека увидел еще двух угрей, ползущих к его заду. Он хотел позвать на помощь, повернулся к двери дота, но из-под него начал подниматься огромный выцветший корабль: он шел прямо в его сторону, извиваясь, как угорь, а калека недоумевал, как целый трансатлантический корабль смог поместиться в доте; трансатлантик продвигался, как захватчик, и увечному не оставалось ничего другого, кроме как проснуться. И он проснулся.
Такой здоровенный мужик и испугался, подумал он и позвал немую. Он громко спросил, как у нее дела, лучше ли ей, и сказал, чтобы она вышла на улицу подышать воздухом и составить ему компанию. Асимина вышла на улицу, вынесла небольшую скамеечку и села рядом, он все быстро тараторил: вот увидишь, говорил он ей, совсем скоро эти невозделанные земли превратятся в жилые кварталы. С развитием культуры все больше людишек приезжает в Афины, через пару лет ты вспомнишь мои слова, здесь, перед нашим дотом, будет проходить главный проспект с магазинами, базаром, покупателями, а мы преудобно будем просить милостыню прямо у своей двери, нам не нужно будет снова столько часов спускаться пешком, чтобы эти остолопы подали нам какие-то крохи, − они сами придут к нашей двери, через семь-восемь лет мы будем есть золотыми ложками, как цари, послушай, что я тебе говорю, поверь, уж я-то знаю!
И он болтал с ней, пока не вернулась Рарау с кувшином и тетушкой Фани – и термометром в придачу.
Она перегрелась, сказала тетушка Фани. К счастью, температуры нет, головокружения тоже, а вот следы анорексии налицо. Но все-таки нужно показаться врачу.
Она тоже помогла занести увечного внутрь, а потом спросила Рарау: сколько лет твоей маме?
– Будет тридцать четыре, – ответила Рарау.
– Такая молодая? Тогда исключено, – сказала она самой себе. – Все-таки отведи ее к врачу. Если я тебе понадоблюсь ночью, не стесняйся, приходи и зови.
На другой день утром увечный остался дома, потому что Рарау с матерью отправились к господину Маноларосу на автобусе.
– Я привела тебе мать, доктор, – сказала ему Рарау. Она всегда называла его доктор, хотя он уже был депутатом и закрыл свою клинику. Он быстро ее обследовал: в приемной его ждала толпа избирателей, требующих льгот.
– Ничего не вижу, ты здорова как бык, Асимина, – сказал господин Маноларос. – Может быть, появляются симптомы легкой истерии.
Он дал им направления, чтобы они бесплатно пошли на прием к врачам, друзьям партии, среди них был и врач-гинеколог. Они потратили на врачей два дня, увечный ворчал, но его никто не спрашивал. Гинеколог спросил Рарау: слышит ли ее мать.
– Что за вопрос, – ответила та, – немая, но не глухая.
– Учитывая все обстоятельства, – сказал гинеколог, – беспокоиться не о чем, просто у твоей матери совсем прекратились месячные. Это необычно для такой молодой женщины, но не опасно.
– Это как раз то, о чем я и подумала, – сказала однажды вечером тетушка Фани, – но не хотела ничего говорить, не услышав сначала мнение врача.
И вот так на третий день они все втроем вышли на работу, увечный очень спешил, два дня он провел в убежище в гордом одиночестве и от скуки готов был на стену лезть, и теперь, как он говорил, ему хотелось людского общества и шума.
– Асимина, не расстраивайся, – сказала ей тетушка Фани, когда они проходили мимо ее дота по пути на главную дорогу. – Я вот старше тебя на пятнадцать лет, а месячные у меня до сих пор идут, а толку-то?
– Не переживайте, мама, – сказала ей по пути на рыбный рынок Рарау. – Вы должны радоваться, вы избавились от мучений, месяц за месяцем, − сплошная напасть. Я не понимаю, какой от этих месячных толк, тоже мне сокровище! Хорошо бы и у меня прекратились, мы с тобой с нашим пунктиком на чистоте не одобряем это бремя природы.
Она даже купила двух угрей, и вечером они зажарили их на углях, чтобы отпраздновать это событие. Увечный ругался из-за непредвиденных растрат, но Рарау сказала ему: я заплатила из нашей доли, так что ешь свою порцию и помалкивай!
