– О чем говорить? Это того не стоило. – И она снова замолчала.
– Хочешь что-нибудь, мама? Воды? Врача?
– Хочу, Рубини, дочь моя. Дочь моя, Рубини, когда я умру, прошу лишь об одной роскоши: похорони меня здесь. Не дай вернуться в то место. – (Она не произнесла слово Бастион.) – Сделай все возможное, чтобы найти мне здесь могилу.
– Я уже купила, мама. Нам обеим. Это наша собственность навечно, мама, не беспокойся.
– Больше ни о чем не прошу. Только об этом. Туда не вернутся даже мои кости.
Затем она замолчала.
Спустя пару дней с ней случился второй припадок, и тут уже ничего нельзя было сделать.
После ее похорон я ощутила небывалый покой. И только потом поняла: важна не смерть, важны мертвые.
Которые покоятся с миром.
Я хожу к маме во время Страстной недели и даже после обеда на Пасху. Вокруг дамы в траурных одеждах, с красными яйцами, в основном простолюдинки украшают все пластиковыми цветами, прибираются. И все это придает какое-то ощущение радости, тебе нравится твой траур, и ты думаешь, что поднимаешь бокал и произносишь тост: за здравие тех, кто не с нами. И хоть они и простолюдинки, я все равно разговариваю с ними. Чтобы не чувствовать свое сиротство.
На кладбище стоит великая тишина. Все хорошо, говорю я себе. Смерть уходит − мертвые остаются.
Когда я предаюсь размышлениям или смотрю на небо, меня наполняет покой, и я думаю, что попаду в рай и что я предвидела и предугадала все, что совесть моя на месте, у меня нет сомнений. Лишь одно сомнение меня терзает: какое имя у Бога? Как Его зовут? Меня зовут Рарау, вот его Харалампий[62], а Бога как зовут? Именно этот вопрос я пыталась разрешить тем вечером, когда не хотела идти домой.
Правда, тем вечером по пути домой после встречи с огромной компанией коллег-пенсионеров мне не хотелось поворачивать ключ. Ну, давайте, мадемуазель Рарау, вставляйте ключ в замочную скважину! Но я по-прежнему неподвижно стояла перед замком. И в этот момент на меня словно снизошло божественное озарение, и я поняла, что в моей двушке меня никто не ждал. И я даже не хотела, чтобы меня кто-то ждал, сейчас, когда мамы уже много лет как не стало. Но я все равно испугалась. Очень сильно. Я достала ключ из замочной скважины, почти что крадучись дошла до стены перед домом и стала ждать: я во что бы то ни стало хотела увидеть, как в моей двушке зажжется свет. Я тотчас решила: не дождетесь, дорогие мои, я в дом не зайду, если вы мне не откроете. Войду в дом только при одном условии, сказала я: если кто-то там меня встретит.
И снова ушла на прогулку, было ровно два пятнадцать. Я гуляла. Я дала им отсрочку, запас времени, чтобы отворить мне дверь. Полицейский, который проводил меня домой в четыре двадцать утра, был очень добр и любезен, сказал, что не станет составлять на меня жалобу за нарушение общественной тишины, потому что он узнал меня, совершенно точно.
– Merci, – сказала я ему и позвонила в звонок. Тот ушел со спокойной душой. Но меня проигнорировали и дверь не открыли. И тогда я позвонила во все двери в доме, и только после этого, в машине скорой помощи, я отчетливо поняла, в чем заключалась истина неба. Небо живое. Это живой зверь. И мы не понимаем того, что это голубой зверь и что он неподвижен. Целый день. Он неподвижно выжидает нас. Как только опускается ночь, и мы не можем его видеть, зверь-Небо начинает подползать и подбираться ко мне. Он подкрадывается как лилия. Для меня это, конечно, большая честь, я не спорю, но Лилия и Благовещение у меня в доме? У старой женщины с двумя пенсиями? Сейчас, когда я уже с таким трудом что-то понимаю?
Я-то сейчас в машине скорой помощи, и это меня спасает, – а остальные люди? Каждый день, когда опускается темнота, зверь-Небо оживает, начинает двигаться, и кто знает, что он с нами сделает, а мы, беззащитные, даже не отдаем себе отчета.
И поэтому, особенно сейчас, я стараюсь не выходить, когда на улице уже темно. Я не хочу знать о лилии. Я остаюсь дома и смотрю телевизор – купила цветной, выплатила рассрочку этой весной.
Сейчас я выхожу в основном утром. Вижусь с коллегами, разглядываю афиши, хожу к матери Афродиты, тетушке Фани. Ей до сих пор не провели телефон. Однажды днем я случайно встретила Мэри, сестру Афанасия из деревни Вунаксос, это дети учителя Анагну. Она узнала меня с первого взгляда: Рубиночка, ты ничуть не изменилась, сказала она. Она тоже хорошо сохранилась, конечно, не так, как я, но все-таки. Она рассказала мне о своем брате, он сейчас процветает в Бостоне, ему построили собственный университет, а наше правительство собирается представить его к награде, что-то вроде звания полунационального благодетеля, сказала она, за вклад в нашу культуру.
