В общем, этот коротышка Костис меня не признал. Тем лучше, сказала я. А то еще начал бы спрашивать про маму. Я играла мертвую коммунистку, а он каждый вечер от всего сердца желал мне спокойной ночи, как и всей остальной труппе. За все время представлений он так меня и не вспомнил. Вот что значит дальнозоркость, говорила я про себя. Потому что я за последние сорок лет внешне ни капли не изменилась. Я часто думала спросить его, как поживают родители, растет ли еще до сих пор мандариновое дерево у них в доме в Бастионе, на которое я залезала через ограду, чтобы таскать мандарины (один раз даже порвала трусы о забор!). Но я так никогда и не решилась. Бог с ним, сказала я себе.
Но, как бы то ни было, я так и продолжала посылать им открытку каждый Новый год, начиная с тех пор, как перестала у него работать. Только в этом году не послала, забыла. Или мне стало все равно. Или закончились открытки, не помню почему. Не знаю, как там поживают его родители.
Однажды я даже привела на одно свое представление тетушку Канелло. Ее этот неблагодарный вспомнил! Мы с ней встретились на собрании в штаб-квартире нового депутата Бастиона, здесь в Афинах. Были даже журналисты. Тетушка Канелло поприветствовала депутата, но снова села в лужу: никогда эта женщина не научится искусству дипломатии, да и женственности. Этот депутат, по имени Йоргос, был из высшего общества, я не буду называть его фамилию, чтобы не скомпрометировать. Он был мальчик из хорошей семьи, и его обсуждали и в высших и в низших слоях провинциального общества по двум причинам: из-за его невероятной склонности к языкам и потому что он встречался с мужчинами, хотя и был монархистом. Он был полненький и неопытный, его трахал каждый желающий, и он, по доброте душевной, совсем не сопротивлялся. Лицеист, который преподавал ему английский, учил его и другим вещам, неприличным. Гимназист, который преподавал ему французский, тоже делал с Йоргосом всякие непотребства. А его мать говорила: что поделаешь, и у моего сына есть изъян, что мне теперь – убить его? Она даже отвела его к ведьме, но все без толку. И тогда отправила она своего Йоргоса к священнику читать ему молитву, авось завяжет с мужчинами, но говорят, что его трахнул и священник, это выяснилось через другого священника, к которому Йоргос ходил на исповедь перед причастием. Так что его мама примирилась, сказала: видимо, так Бог положил, как женится, так и завяжет.
В конце концов, парень пробил себе дорогу в Афинах. Но все-таки изъян его был очень хорошо заметен. Говорят, что он ездил на Афон, а настоятель сказал ему: «женщинам нельзя, мадам». Его костюм, который, конечно, был очень приталенный и расклешенный, священник принял за женский брючный ансамбль.
Недавно его официально признали депутатом. Он сменит господина Манолароса на посту главного депутата нашего округа. Я послала господину Маноларосу открытку с соболезнованиями, где я назвала его господином президентом и сообщила, что приду на похороны его жены, где мы хорошенько посплетничали с тетушкой Канелло. Маноларос тоже начал сдавать.
И так вот на этом собрании, когда какой-то журналист поблагодарил господина Йоргоса за его вклад, Канелло, вечная мисс спонтанность, встряла в разговор и прервала их целым каскадом похвал: да какой вклад, разве только один вклад? Знаете ли вы, сколько этот молодой человек работал в жизни, чтобы достичь таких высот? Господин Йоргос попробовал как-то прервать ее, а та и ухом не повела: не перебивайте меня, господин Йоргос, ты сражался, мучился, за это я буду за тебя голосовать! Чтобы достичь того, чего ты достиг, громогласно произнесла она рядом стоящим с ней политикам, достичь всех высот, которых достиг, ты трудился! И вот во что превратился твой зад!
Воцарилась мертвая тишина. Она длится и до сих пор. Господин Йоргос очень успешный политик – кто против него слово скажет?
– Я? Да что я ему сказала? – возразила мне позднее тетушка Канелло, когда я как-то раз отчитала ее. – Я очень уважала господина Йоргоса, он всегда мне помогал!
Канелло так и осталась провинциалкой. Но я ее не осуждаю. Мой отец из провинциала опустился до деревенщины. Только мой социальный статус пошел вверх.
После постановки этого неблагодарного Козилиса, который помнил Канелло, а меня − вот хоть ты тресни, дома ждало огромное утешение и сюрприз: извещение о присвоении пенсии из Актерской ассоциации. Теперь пусть жрут дерьмо все те, кто называл меня статисткой и сводницей. В экономическом плане эта пенсия мне ни к селу ни к городу, но с точки зрения искусства − это признание моего вклада. Я получала другую пенсию, по албанскому вопросу, поэтому, чтобы не лишиться ее, не вышла замуж. Пенсия надежнее любого мужа. Да и страсти в ней побольше будет. И я не испытываю никаких угрызений совести, что обманываю народ. Зачем он обстриг волосы моей маме? Я принимаю пенсию в основном как знак народного «прости» моей маме за тот несправедливый поступок.
