Вот так выглядят моменты, которые все меняют, думает Ленни, так ломаются карьеры, так становятся героями телепередач. Кубинский швербот уже так близко, что слышен шум его двух двигателей, перемежающийся с плеском волн. Осталась всего пара минут, чтобы принять решение. Первый выстрел может прозвучать раньше, чем он успеет вызвать подкрепление с воздуха. Капитан проводит рукой по лицу, пытаясь сосредоточиться. Максим нетерпеливо шлепает вьетнамкой. Чайки начинают кричать, как будто уговаривая Ленни решиться на какую-нибудь глупость. Давай, давай, дразнятся они, время геройствовать. Думаешь, оно того не стоит? Ты же хочешь, хочешь отыскать сокровище, которое прячется где-то у тебя под ногами.
Максим видит его решение раньше, чем Ленни сам его осознает.
— Группа досмотра, покинуть судно, — командует он, вцепившись в свою двустволку так, будто хочет ее задушить. — Бегом. Вахтенный, приготовиться отдать швартовы.
— Есть приготовиться отдать швартовы! — с облегчением отвечает вахтенный. Парни в оранжевых спасжилетах торопятся назад по мостику. Максим скрещивает волосатые руки на исполинской груди и стоит, не скрывая довольной ухмылки. Он отлично знает, что на кубинском судне буквально через пять минут закончится топливо и все это не более чем представление.
Должно быть, Бог — кубинец, решает Максим, раз послал ему последнее ржавое корыто своего флота, способное держаться на плаву ровно столько, чтобы успеть напугать.
Американцы уже отшвартовались и начинают удаляться от «Гдыни», когда Максим подходит к ограждению палубы и машет молодому капитану декларацией. Капитан смотрит на него с таким видом, как будто он сейчас мечтает об одном: воспользоваться двустволкой, которую он баюкает, как спящего ребенка.
— А я-то надеялся выпить с вами кофе, — вздыхает Максим, делая грустное лицо.
— Вы далеко от дома, не забывайте об этом, — отвечает Ленни, сожалея, что не придумал реплики поудачнее. Затем отворачивается и делает вид, что занят.
Ты тоже, хочет добавить Максим, наблюдая, как «Трудный» направляется на север, к более спокойным берегам. Но он предпочитает промолчать. Вода меняет цвет с серебристого на темно-зеленый, точно Нептун никак не может определиться.
И тут он вспоминает о своем пленнике. Я был неосторожен, решает он. Никогда еще я не был так близок к аресту. Больше я такого не допущу. Пора принять решение.
Но мечта о выкупе продолжает будоражить его. Американцы еще не скрылись из вида, а он уже обдумывает возможность допросить пленника. Почему бы нет? Жена давно просит новую плазменную панель. Стоит покинуть эту зону — и охотники за террористами оставят его в покое. Будет время подумать. Время все тщательно спланировать.
Время сбросить груз за борт, если что-то пойдет не так.
Максим улыбается и вдыхает свежий морской воздух. Он чувствует себя совершенно счастливым.
Когда спящий пересекает Стикс, он не чувствует боли. Якоб даже не помнит о своем локте.
— Якоб? Малыш?
Вокруг темно — хоть глаз выколи. Голос звучит совсем близко, Якоб даже чует запах дешевого отцовского парфюма и табака. Голос у Авраама такой, будто ангелы уже поят его бурбоном «Мейкерс Марк». Его слова укутаны в обволакивающую нежность, какую порождает только алкоголь. Якоб чувствует ее сейчас так же остро, как раньше, когда отец был жив. Снова початая бутылочка, где-то рядом играет пластинка Дина Мартина, и они с отцом близки как никогда. Ему чудится, что он слышит стук льдинок в бокале.
— Тебе страшно, малыш?
— Да, пап. Мне страшно, и я ничего не вижу из-за этой повязки. Меня хотят убить.
— Это еще не факт, сынок. Вот в моем случае был факт. И убийц было двое.
— Тебе было больно? Я долго буду мучиться?
Голос Авраама становится все тише, забирая покой и призрачную любовь через волшебную реку. На прощанье он шутит: это как сходить к зубному, сынок. Только быстрее. Невидимый бурбон плещется в невидимом стакане.
— Не уходи, пап. Побудь со мной еще чуть-чуть.
Но Авраама и его полупустого стакана никогда здесь не было.
В темноте появляется и растет просвет, заставляя Якоба взглянуть в глаза предполагаемой смерти. Его рука тут же начинает пульсировать новыми волнами боли.
Он видит перед собой тощего пацана лет четырнадцати, протягивающего бутерброд. В другой руке он держит плащ с капюшоном, которым те двое замотали Якобу голову. Непонятно, который час. Кажется, что опять вечер. Почему-то он больше не слышит чаек.
— Ешь, — произносит пацан, и Якоб понимает, что ошибся.
Перед ним девушка.
— Спасибо, — отвечает Якоб и с жадностью набрасывается на бутерброд. Пока он ест, его посетительница, сидящая на ящиках перед ним, кажется то ли грустной, то ли чем-то расстроенной. На ней шорты и джинсовая куртка. С виду ей не больше двадцати. На левой щеке — развод какой-то грязи, а темные волосы коротко стрижены и давно не мыты. Обветренная рука как бы в нерешительности поигрывает с рукояткой револьвера, заткнутого за пояс. Сердце Якоба начинает биться быстрее. Он замечает, что глаза у нее абсолютно черные — даже радужка. Как будто она не человек, а чайка в человеческом обличье.
