Пир с драконами полностью

— Позвольте, милорд, дать вам один последний совет, — сказал ему старец, — тот самый совет, который я дал своему брату, когда мы с ним расставались в последний раз. Ему было тридцать три года, когда Великий совет решил, что он должен занять Железный Трон. У него к тому времени были уже собственные сыновья, но в душе он всё ещё оставался ребёнком. Ему была присуща невинность — кротость, за которую мы так его любили. «Убей в себе мальчишку, — сказал я ему в тот день, когда отправился морем на Стену. — Чтобы править, надо быть мужчиной — Эйегоном, не Эггом. Убей мальчишку, и пусть родится мужчина», — старик потрогал лицо Джона. — Вы вдвое младше, чем был тогда Эгг, и ваше бремя, боюсь, куда тяжелее. Власть не приносит вам особой радости, но сдается мне, у вас достанет силы сделать то, что должно. Убей в себе мальчишку, Джон Сноу. Зима почти пришла. Убей мальчишку, и пусть родится мужчина.

Джон накинул плащ и вышел наружу. Он каждый день совершал обход Чёрного Замка, проверяя часовых на постах и выслушивая их донесения из первых рук, наблюдал за Ульмером и его учениками на стрельбище, беседовал с людьми короля и королевы, гулял по гребню Стены и смотрел на лес. Белой тенью за ним следовал Призрак.

Когда Джон поднялся на Стену, на ней нёс дозор Кедж Белоглазый. Кедж отметил сорок с лишним своих именин, из них тридцать — на Стене. Его левый глаз был слеп, правый — видел не слишком хорошо. За Стеной — на лошади и с топором в руках — он ничем не уступал любому другому разведчику Дозора, но с другими дозорными никогда не ладил.

— Спокойный день, — сказал он Джону. — Докладывать не о чем, кроме неумех-следопытов.

— Что за «неумехи»? — переспросил Джон.

Кедж ухмыльнулся:

— Пара рыцарей. Поехали на юг от Стены по Королевскому тракту. Когда Дайвин увидел, как они скачут — сказал, что олухи-южане ошиблись дорогой.

— Ясно, — сказал Джон.

Чуть больше ему удалось выудить из самого Дайвина, пока старый лесничий хлебал ячменную похлебку в казармах.

— Так точно, м'лорд, я их видел. Это были Хорп и Мэсси. Станнис послал их куда-то, но не сказал, куда, зачем и когда они вернутся.

Сиры Ричард Хорп и Джастин Мэсси оба были людьми королевы, и оба занимали важные места в королевском совете.

«Если бы Станнис хотел что-то разведать, пары обычных вольных всадников хватило бы за глаза, — рассудил Джон, — а вот рыцари лучше подойдут в качестве вестников или послов».

Коттер Пайк из Восточного Дозора сообщил, что Луковый Рыцарь с Салладором Сааном отплыли в Белую Гавань договариваться с лордом Мандерли. Ничего удивительного, что Станнис высылает новые посольства — его величество не отличался терпеливостью.

Когда вернутся «неумехи» — это уже был другой вопрос. Пусть это и были рыцари, но они не знали Севера.

«На Королевском тракте за ними будут наблюдать, и не только друзья, — впрочем, это Джона не касалось. — Пусть Станнис хранит свои секреты, а я милостью богов буду хранить свои».

В эту ночь Призрак спал рядом с его кроватью, и в кои-то веки Джону не снились волчьи сны. Однако же сам он спал урывками, проворочавшись в постели несколько часов, прежде чем провалиться в кошмар. Там была Лилли — плачущая, умоляющая оставить её детей в покое, но он вырвал младенцев из её рук, отрубил им головы, поменял местами и велел ей пришить их на место.

Когда он проснулся, над постелью в темноте спальни маячил Скорбный Эдд.

— М'лорд? Пора. Час волка, вы просили разбудить.

— Принеси чего-нибудь горячего, — Джон откинул простыни.

К тому времени, как он оделся, Эдд вернулся, с дымящейся кружкой в руках. Джон ждал подогретого вина, но с удивлением обнаружил суп — жиденькую похлебку, которая пахла луком и морковью, но ни лука, ни моркови в ней не было.

«В моих волчьих снах запахи крепче, — подумал он, — и вкус еды в них сильнее. Призрак и то живее меня».

Пустую кружку он оставил на кузнечном горне.

В это утро на страже у дверей стоял Кегс.

— Я хочу поговорить с Бедвиком и Яносом Слинтом, — сказал ему Джон. — Чтоб к рассвету оба были здесь.

Мир снаружи был черным и застывшим.

«Холодно, но не смертельно — пока что нет. С восходом солнца станет теплее. Если боги будут милостивы, Стена снова заплачет».