Пришли родственники, друзья, сельчане. На дворе расстелили циновки, и на них появились лепешки, огурцы, печеная рыба, финики, сушеное мясо. Нашлось и пиво. Печальному Руабену невольно пришлось принять участие в празднике в честь его возвращения. Он не успевал отвечать на множество вопросов, которые ему задавали. Но у всех был один общий вопрос, скоро ли кончат пирамиду? Будут ли еще требовать людей из общин?
Теплота, искренняя радость, с которой обращались к нему, растопили его горе, и немного забылся среди людей, на долю которых выпадало так мало радостей. Сегодняшний вечер казался им большим праздником. Потом они долго будут его вспоминать.
Хемиун, грузно ступая за факельщиком, морщился от застойного пыльного воздуха. Капли стекали с его лица, голую грудь щипал пот, смешанный с пылью. Платок, которым вытирался, был влажен. Иногда князь останавливался, отрывисто приказывал:
— Сгладить ступеньки пола... расширить проход... сделать больше отверстие для связи с наружным воздухом.
Начальник Ахет Хуфу с трепетной боязнью слушал и для памяти в указанных местах оставлял жирные знаки углем. И хотя Хемиун задыхался от жары, от спертого воздуха, он прошел весь намеченный путь. Три часа они поднимались по бесконечным коридорам, по мрачным узким ходам, заглянули в тупики, побывали в заупокойной камере, спускались по подземным ходам. И убеждались, что построена эта толща сплошного камня на тысячелетия.
Но вот они вышли на северную сторону, где был вход, и опустились вниз. Князь остановился и жадно вдыхал свежий влажный воздух с реки. Начальник и хранитель пирамиды, подобострастно склонившись, спросил:
— Как повелишь, досточтимый господин, следует ли поставить больше каменосечцев и доделать все?
Хемиун усмехнулся, холодно смерил глазами спутника:
— Его величество пребывает в крепком здравии, да будет он жив и могуч. Он не спешит в страну Молчания. Пусть работают человек пять. Дурной это знак — окончить гробницу, когда жив повелитель.
Хранитель пирамиды съежился.
— Будет исполнено, как ты сказал, мой господин.
Отдышавшись и посвежев, Хемиун отправился осматривать заупокойный храм. Здесь, в небольшом зале без потолка, стояли глыбы мрамора, из которых должны были делать статуи живого бога. Работы были только намечены, и Хемиун остался доволен.
— Не спеши с концом, отправь часть на отдых, оставь лишь скульпторов. Три десятка лет спешили так, будто гнались за нами боги зла, теперь не надо, — сказал будто с сожалением.
— Завтра, мой господин, будет исполнено, — заверил хранитель пирамиды, пригнув в поклоне полнеющий стан.
Хемиун отправился ко дворцу фараона, довольный тем, что больше не надо ходить в толщу Ахет Хуфу. Десятки лет жил он в напряжении. Дел навалилось столько, что, казалось, они по силам только богу ремесла Птаху. И все же выполнен замысел, который считали невозможным. Могучая воля чати правила непреклонно и жестоко, не считаясь с жертвами. Главный виновник зла — он, Хемиун. Дядюшка Хуфу стоял в сторонке, только капризно допрашивал: скоро ли? Живой бог... А кто же он, Хемиун? Уж не богом ли зла Сетом его считают? От неожиданной мысли он даже остановился, с горечью сжал губы. А ведь верно. Кто же он, как не Сет, после моря зла, принесенного народу вот этим белым прекрасным чудовищем.
Измученный досадными мыслями, он пришел в царский дворец. Дяди там не было, он катался на реке. В тенистом садике присел, потребовал у слуги прохладного вина. Набродившись в духоте пирамиды и по жаре, князь устал. Подошел придворный вельможа, подсел.
— Здравия и благополучия тебе, светлейший князь! Да одарит тебя удачами Великий Птах!
— И тебе здравия и успехов, благоденствия твоему семейству! — ответил Хемиун.
— Наши успехи всегда одинаковы, — с достоинством поклонился придворный. — Я пребываю при нашем живом боге хранителем сандалий, вот уже двадцать лет минуло и знаю на ногах его величества каждый волосок, каждый ноготок. Не было такого случая, чтобы сандалии на благословенные ноги нашего повелителя, жизни ему, здоровья и силы, были не в пору или жали, или — не допусти до этого боги — натерли пальцы. Я счастлив от близости к живому богу и от щедрот ко мне, недостойному.
Хемиун, слушая его думал:
«О Тот, мудрейший из богов! Как можно два десятка лет заниматься только сандалиями, пусть и царя, и при этом быть счастливым?» — рот князя презрительно скривился. Позабыв о собеседнике, он ушел в свои мысли. Ум разрушает счастье. Ищущий и подвергающий все сомнению ум не довольствуется тем, что имеет. Вечный поиск, вечное стремление к познанию, к абсолютной истине, никогда не достигаемой. В его бурной жизни ум был предельно нагружен прокладыванием новых, еще не знаемых путей, никем не проложенных. Но, раздираемый множеством забот, неурядиц и подчас неудач, сопутствующих большим делам, он был счастлив, как боец, побеждающий противников. Дело окончено. У свободен. Воля избавлена от испытаний. Неужели от этого он несчастен? Значит, без деяний, забот и трудных задач человек не может быть счастлив?
