— Осирис милосердный! Не бери к себе нашего живого бога! Исида благостная, простри свои благословляющие руки над нашими судьбами! Продли дни нашего повелителя, жизнь ему, здоровье и силы. Пусть он встретит еще не один Хеб-Сед и привяжет себе хвост в знак долголетия. Не дрожали бы мы за сыновей и мужей. Пусть живет он, пока лебедь не станет черным, пока ворон не станет белым.
Хемиун тихо отошел. Подумалось, что непомерная власть одного может довести страну до упадка. Многое открылось на склоне лет, когда мало что можно исправить.
Путешествие по реке не успокоило смятенную душу Хемиуна, хотя порой и отвлекало от мрачных дум. Несколько дней он радовался домашнему уюту, но не занятый серьезными делами, еще глубже погрузился в тоску бездействия.
Не желая видеть носильщиков, один бродил по берегам реки или за городом, поблизости от пустыни. Вспомнил лоснящееся от довольства лицо хранителя сандалий. Неужели для счастья человеку нужно скудоумие? И вдруг дикая мысль пронзительно прошла через сознание. Ведь он такой же, как хранитель сандалий... Он тоже три десятилетия выполнял прихоть царя, правда, огромную прихоть — строил усыпальницу. Ну нет! Он — не носитель сандалий! Тяжкая обязанность чати видна всем в стране и после будет видна тысячи и миллионы лет. Но ведь это труд всей Кемет.
Математики гордятся, что в их земле создано тело, не знакомое и в природе, совершенное по форме, блистательное по выполнению. Они продвинулись вперед в науке, с упоением просиживают ночи напролет над новыми задачами. Никогда еще не обрабатывали камень так искусно, как теперь. Никогда не делали так много медных инструментов и так хорошо. Как много стало мастеров с умелыми руками. Многому научились, многое узнали за время работы на Ахет Хуфу. Хемиун вздохнул: но какой ценой! Жрецы превозносят его имя, понятно, они богатеют. Чужеземцы с уважением думают, что только могучая страна может выдержать такую постройку. Но он-то, Хемиун, знает, что страна оскудела пахарями и воинами.
Так зачем нужна пирамида? Какая от нее польза, ведь могла бы она быть поменьше, ну, хотя бы треть этой. Зачем она? Нелепый вопрос жителя Кемет, да еще внука фараона... Ясно — для того, чтобы в ней покоилось тело сына Гора после ухода к Осирису.
Такая гора ничтожной горсти костей, обтянутых высушенным мясом? Он протестующе закачал головой. Что за мысли!!! И снова задумался. Вспоминались многотысячные толпы земледельцев, которых гнали сюда из всех селений, даже крошечных. Приходили свежие, красивые, уходили потухшие скелеты, обтянутые почерневшей кожей.
А сколько их оставалось в песках. Какое ему дело до этой черни, внуку Снофру, отец которого мог быть царем. Разве эти люди не созданы для живого бога? Вся Кемет существует для него — так говорят жрецы. Для него? И снова ехидный вопрос, а верно ли, что он живой бог? А все остальные прах, чернь?
Хемиун считал, что царь — живой бог — должен был наделен царственной силой мысли, видеть с высоты трона всю страну, все ступени людские за троном: вельмож, жрецов, писцов и чиновников и уже внизу тот самый черный люд, который кормит, одевает, строит, обслуживает все верхние ступени. Но бывало, в ушедшие времена, этот люд, не знающий вещей* [37], терял терпение и громил тех, кто жил во дворцах и богатых домах, и тогда страной правил хаос. Не допусти до этого, Гор — наставник всех людей!
Но велик ли царь разумом? Сам Хемиун обладал от природы ясным и сильным мышлением, волей необыкновенной силы. Руководство грандиозными работами невольно развивало эти качества. Незаметно для себя, изменяясь, он привыкал больше всего ценить деловитость. Его подчиненные были под стать — умные, находчивые, исполнительные. Но как часто, вдвоем с отцом Нефермаатом, смеялись они над царем, над его нелепыми советами в зодчестве. Царь не видел своей страны, ее состояния. А он-то, чати, видел? Не хотел видеть. Вот вчера... Пришел казначей и спрашивал царя, не следует ли простить подати земледельцам, которые не платят несколько лет. Может, ознаменовать добрым делом окончание Ахет Хуфу?
— Почему не платят?
— Кормильцы сгинули на строительстве, а у иных вернулись калеками. Урожаи плохие, питаются семенами лотосов и побегами папирусов.
— Зачем прощать? Будет хороший урожай, отдадут долг.
— Сами с чем останутся? — кривая усмешка прошла по холеному лицу сановника.
Хемиун вмешался и убедил царя, что надо простить, спокойней будет в Кемет.
Был жаркий день. Князь прошел за сады, к пирамиде, где ничто ее не заслоняло. Она сияла белизной — простая, пропорциональная. И вдруг вспомнила голос бедной женщины: «Исида благостная! Простри свои руки, защити!» Он еще раз посмотрел на блистающее чудо над красноватыми песками, созданное его волей, глухой к бедствиям сотен тысяч.
С неприязнью отвернулся от воплощения своего молодого честолюбия и гордости. Лицо передернулось болезненной гримасой и, не глянув, пошел домой. Чувство острой тоски и безысходности овладело им. Дома приказал готовиться к охоте.
Утром Хемиун подошел к жене. Его неласковые холодные глаза теперь лучились нежностью.
