Пирамида предков полностью

(Эту вишневую аллею, как и другие аллеи плодовых деревьев, объясняю я Бернхарду, посадили для того, чтобы в снежные зимы обозначать дорогу.

Иногда мне кажется, что тот край, в котором мы жили тогда, со всеми деревнями и городами, с домами и людьми, живущими в этих домах, навсегда поглотил толстый слой снега.)

Генрих покатил по вишневой аллее, солнце палило с неба, у обочины светились васильки и пламенели цветы дикого мака. В зависимости от того, шла дорога в гору или под гору, менялось его настроение. Примерно на полпути ему повстречалась громыхающая деревенская телега, запряженная двумя быками. Медленно отмахиваясь хвостами от стаи мух, быки шагали по ухабистой дороге, колеса с железными ободами подскакивали на неровностях и острых краях камней, деревянные оглобли скрипели и постукивали — в общем, от всего сооружения шуму было немало. Крестьянин, который сонно покачивался на козлах и дремал, не обратил на молодого человека, который с ним поздоровался, ни малейшего внимания. Кроме этого крестьянина, Генрих больше никого не встретил — ни человека, ни скотины; ласточки летали так высоко, что он видел в побелевшем от зноя небе лишь крохотные точки, даже кошки попрятались куда-то по сараям или в кусты. Наконец между холмами показалась башня церкви города Б., и когда Генрих свернул на дорогу, которая вилась среди низких крестьянских домов и вела в город, за большими деревянными воротами во дворах залаяли собаки.

Вы соображаете, что делаете? — поинтересовался у него немного позже какой-то человек, у которого он спросил дорогу. Вы здесь не выдержите, здесь край света.

Четыре тысячи жителей, с учетом грудных младенцев, быки, коровы и свиньи, белоснежные гуси. По периметру квадратной городской площади дома горожан, ратуша, построенная в стиле неоготики, розовое здание сберегательной кассы, множество трактиров, филиал обувного дома «Батя»; похоже, больше этот город ничего предложить не мог.

Генрих, сворачивая на своем велосипеде на пустынную площадь, залитую послеполуденным зноем, оценил ситуацию в одно мгновение. Мэриш-Трюбау с пивоварней и княжеским замком показался ему мегаполисом по сравнению с этим сонным, затерянным среди холмов североморавским городишком. Вице-бургомистр приветливо принял меня и показал предназначенную мне квартиру в муниципальном доме. Это была великолепная квартира, просторная и с паркетным полом. Предполагалось, что расплачиваться за нее я буду службой в качестве городского врача. Квартира мне очень понравилась.

Генрих остался и в том же году открыл в Б. частную практику.

Он купил кухонную мебель и нанял экономку.

Я нанес визиты всем знатным гражданам города.

На торжественное открытие мемориала южных моравцев в Поллауских горах он не пошел, это было на Троицу 1925 года. Слишком много народу там собралось, суматоха, толчея, — я остался дома. Великолепный день.

Весной 1926 года он взял в жены Валерию, дочь виноградаря Йозефа. Священник Кирилл Ридль благословил их в церкви Св. Иакова в Брюнне.

После этого мы восемь дней провели в Вене. Летнего отпуска не было.

(Луизу он не забыл. Ее фотография в изящной рамке до конца Второй мировой войны, до изгнания из дома, стояла в серванте среди старых бокалов и прочих более или менее ценных предметов из металла или фарфора, среди сувениров и предметов, доставшихся по наследству, из которых отчетливей всего остался в моей памяти розовый стеклянный кубок с надписью В память о Лукачовице, кубок этот малышка Анни особенно любила рассматривать.)

Я смотрю на отца, как он сгорбившись, мелкими стариковским шажками ходит по своей квартире. Я вижу мать, от ее неописуемой красоты уже мало что осталось, я пытаюсь представить себе, как Генрих и Валерия, прекрасная пара, выходят из церкви Св. Иакова в Брюнне. Конечно, они никак не могли играть свадьбу в Б. и вряд ли поднимались по каменным ступенькам церквушки маленького городка, свадьба должна была быть на городской манер, Валерия в кремовом костюмчике из грубого шелка, стройные ноги в шелковых чулках и в туфлях с пряжками, ни длинного платья невесты, ни шлейфа. Я вижу, как они поднимаются в карету, запряженную двумя белыми в яблоках лошадьми. Внутри кареты все было обито белым шелком, и нанял ее тесть Генриха.