«…Позвольте мне в открытом судебном заседании без давления и принуждения рассказать о методике получения «чистосердечных» признаний. Постоянно на каждом допросе, а их было более 45 – угрозы, «ваша статья расстрельная», «мы вас расстреляем».
Следователь Константин Сергеевич («Костя»?… – Ю.А.) рисует на бумаге кружочки с инициалами проходящих по делу людей и перечеркивает мой кружочек крест-накрест. На мой вопрос «Что это значит?» – отвечает: «Расстрел».
Малюкин стучит кулаком по столу и кричит: «Вы – акула, давайте показания, иначе пойдете в карцер».
Следователь Синюк однозначно заявляет: «У нас говорят все и все. У нас очень много способов развязать человеку язык. Упаси вас бог пойти по этой дороге».
А что это за способы, я за более 2-х лет пребывания в тюрьме осведомлен прекрасно. Язык не поворачивается говорить об этом…
Предложение следствия об обещанном мне изменении меры пресечения могут подтвердить мои сокамерники, которым я, придя с допроса, сказал, что ухожу под подписку /май-июнь 1986 г./.
Малюкин спросил: «Кого из врачей-экспертов вы знаете?» Я ответил: «Знаю только Массовера Ю.Л.». Малюкин сказал: «Вот он-то нам и нужен». Я сейчас точно не могу вспомнить, может это было несколько по-другому. Малюкин меня спросил: «Массовера знаете? У нас много материалов против него». Вероятнее всего, так это и было.
Выясняя все о Массовере, Малюкин /как мне стало известно позже/ обманул меня, сказав, что у того уже есть более десятка эпизодов, и все, что я ему расскажу, не ухудшит положение Массовера, а мне он тогда сможет изменить меру пресечения.
Я оговорил человека, обвинив его в том, чего он никогда не совершал.
Почему я согласился? Как врач я понимал, что у меня нет другого выхода: или прободная язва, или свобода по подписке. Кроме того я совершенно искренне верил, что оговаривая Массовера в преступлении, которого он не совершал, я не ухудшаю его положение при наличии у него тех 10 эпизодов, о которых мне солгал Малюкин. И я пошел на все предложенные мне следствием варианты».
2) 6-го апреля 1988 г.
«…Таким образом, обвинительная версия по данному эпизоду построена только на моем «чистосердечном» признании, данным мною исключительно по мотивам самосохранения. Установление истины я оставил для открытого судебного разбирательства. Сейчас я могу абсолютно откровенно сказать, что кроме разговора о деньгах с Фоменко, никаких действий, а тем более получения денег с моей стороны не было.
