Александр Иванович не знал, каким был с рождения, но другим себя не помнил. Возможно, эта постоянная озабоченность была действительно в крови, а возможно, незаметно, исподволь, его таким сделала жизнь. Отдыхать он не умел совершенно. И даже лечение в санаториях расписывал для себя так, что оно выглядело почти как работа: точно в такой-то час подняться, позавтракать, выполнить те или иные назначения врача, полежать после процедур — особенно после ванн — потом пообедать и поспать в отведенное время, зайти в столовую на полдник, где он нередко оказывался в абсолютном одиночестве, затем непременно прогуляться, считая шаги, в парке, до ужина, и, только поужинав, точно освободившись от необходимых забот, уже играть в биллиард, смотреть телевизор, ходить в кино. И так было изо дня в день, до конца путевки — строго по заведенному распорядку. Больше всего в жизни он боялся праздников. Праздничные дни выматывали его, кажется, гораздо больше, чем работа. Соседи, и на площадке его этажа, и сверху, пели песни, плясали, гулко вбухивая каблуки в пол, иногда дрались — а он слонялся по комнатам своей квартиры, пробовал спать — но не спалось, от чтения уставал, телевизор порой надоедал так, что хотелось сбросить его с лоджии. Болтаться по улицам бесцельно, просто так, он не мог, а магазины, как нарочно, в праздники закрывались. Собирался в компании иногда и он, мечтал напиться так, чтобы дурачиться — прыгать, задирая выше головы ноги, орать полузабытые, из детства, частушки, обниматься — и ощутить себя на другой день так, как говорили многие, будто заново народившимся. Но он с каких-то пор научился уже пить именно столько, сколько надо, больше даже не принимала душа — и никогда не наступало полного забвения забот. Он всегда переживал, что может своим серьезным видом навести тоску на всех — и потому постоянно насиловал себя: старался улыбаться, вымучивал шутки, танцевал.
Друг их семьи, полковник, Володя Кашелев, видел его насквозь и часто со смехом притормаживал: — Ну хватит, хватит, дорогой. Всю работу не переделаешь. Ее еще и на завтра надо, и другим людям надо, и надо тем, кто останется после нас…
Но Александру Ивановичу жить по этой мудрости не удавалось: все то не хватало одного, то ломалось другое, то начинало барахлить третье — и угроза не вписаться в нужные графики, сорвать план неотлучно и постоянно довлела над ним. Он был тщеславным, привык еще со школы, чтобы его замечали, отмечали, хвалили, — и, кажется, ради этого порой буквально лез вон из кожи.
«И все равно, — думал он, — это плохо, что Валера не такой… Не быть ему начальником, нет…»
Из аэропорта он проехал прямо к речному вокзалу — через весь город, в котором когда-то оканчивал десятилетку, где впервые влюбился и где, наверное, и сейчас проживало много его бывших соклассников. Город, полудеревянный в те далекие времена, украшенный только что отстроенными тогда домами с башенками и лепными карнизами, сильно изменился, заставился кварталами светло-серых панельных коробок и казался совсем чужим, похожим на десятки других городов, в которых приходилось бывать в последние годы, и никаких чувств — сколько ни старался Александр Иванович — не вызывал: точно это был приезд куда-то с очередным командировочным заданием.
Даже любимый Дворец культуры судостроителей оставил его равнодушным — возможно, потому, что он едва узнал его: улица уперлась прямо в здание, и, пока машина объезжала площадь, Александр Иванович сумел разглядеть, что это Дворец. Центральная часть Дворца, темная, с треугольным фронтоном и колоннами, казавшаяся когда-то величественной и прекрасной, теперь буквально терялась в разновеликих пристройках из стекла и бетона. Сюда, мальчишкой, бегал Александр Иванович на занятия в оркестр народных инструментов — учился музыкальной грамоте и играл на балалайке-альтушке, на которую мало находилось охотников. В оркестр был отбор. Руководитель, суетливый, постоянно чем-то озабоченный, дал ему для пробы освоить за три дня «Барыню» на балалайке-приме. Своей балалайки Александр Иванович не имел, и он брал ее в доме у некоего дяди Коли, с первого этажа. Балалайка дяди Коли была настроена на гитарный лад, но Александр Иванович, сам поражаясь своей какофонии, честно выдолбил-зазубрил плясовую: четыре удара так, четыре удара так — и готово. Руководитель, выслушав его исполнение, ужаснулся:
— Да ты, парень, часом, не глухой? Неужели не чувствуешь, что лад-то не балалаечный?!
Но в оркестр его все же взяли — вроде бы за редкое трудолюбие.
Во Дворец ему выписали постоянный пропуск, чем он очень дорожил и гордился. Все приезжавшие в их город знаменитости выступали только тут — и Александр Иванович в те три года, с восьмого по десятый класс, не пропустил, кажется, ни одного концерта.
Гордился он и пропуском с ДИТР — так называлось небольшое здание возле их школы, где всегда собирались люди умные, серьезные и где ему разрешили посещать шахматную секцию. В ДИТРе он сыграл однажды партию с директором завода, во что никак не могла поверить тетя Катя, сестра отца, у которой он жил в городе.