Он думал, что совсем уже втянулся в отдых, но оказалось, что это не так: он четко помнил, когда должна была приехать за ним мама, и уже за день до отъезда отсюда начал отчего-то волноваться, нарушил порядок, плохо спал. И мысли о работе становились все неотступнее и неотступнее. То ему представлялось вдруг, как на разделенном надвое мосту происходит какая-то нелепая авария: лихач-шофер легко перемахивает через заградительные блоки — и крушит, ломает, громит все на ходу: баки, вагончики, опалубку. Почему-то ярко рисовалось, как задавило укладчицу Сергиенко, а почему Сергиенко — и сам не мог объяснить: может, оттого, что она обычно больше всех и по делу ругалась с шоферней?..
А то приснился Валера: ходит и рвет цветы на межобластной трассе, такие же розовенькие, как здесь, на релке, — хотя Александр Иванович, уезжая, сам еще запускал по трассе бульдозеры.
— Что же это такое происходит?! — даже во сне холодел Александр Иванович.
— А ничего, — улыбался Валера. — Вот цветы отцветут, тогда… А то жалко такую красоту…
Проснувшись, Александр Иванович отыскивал, в сброшенных на колючие околышки травы брюках, валидол, сосал его, однако успокоение долго не наступало.
Он видел перед собой улыбающееся, довольное жизнью лицо Валеры и почему-то уверенно думал, что тот вряд ли будет расстроен, если завалит за этот месяц дела.
«Но я ему тогда не только место начальника, — шипел Александр Иванович. — Я его с главных попру!..»
В день отъезда он поднялся рано и поспешно, как-то неконтролируемо, стал собирать все: снял палатку, уложил в мешок рыбу, сеть — хотя отлично понимал, что это можно будет сделать и потом, при маме: ведь придет не рейсовый теплоход, который, едва причалив, отсигналит отплытие.
«Нет, наверное, — обреченно махал он на себя рукой. — Меня уже не исправить… Я закручен уже, наверное, так до самой могилы…»
Директор рыбзавода заходил к ним, когда Александр Иванович был у озер.
— Он ведь, сынок, всерьез принял твои слова, — переживала мама. — Хотел показать хозяйство, поводить, повозить…
Александру Ивановичу встретиться с директором еще раз не удалось: тот уехал в город, в трест, — возможно, даже говорить о нем.
— Извинись перед ним за меня, мама, — попросил он, — то было минутное колебание.
Мама поверила ему.
— Да, да, сынок, — печально сказала она, целуя у сходней теплохода. — Так уж, наверное, в жизни устроено: как бы ни было, но идти вперед.
Он ничего не стал объяснять маме, да и было уже некогда…
Потом начались дорожные хлопоты: билеты, сдача багажа, завтраки наскоро, посадки — и он радовался, что не подвластная ему машина захватила, закрутила, отвлекла.
Однако та, прощальная, фраза не прошла, вероятно, бесследно: стюардесса, проходившая мимо его кресла, остановилась вдруг, пригнулась:
— Вас что-то беспокоит?
— Нет, — смутился он. — Все нормально.
Мама снова отказалась переезжать к нему. Он обнял ее при расставании, остававшуюся один на один со всеми жизненными невзгодами, ощущая под руками ее худобу, хрупкость, — и ему стало страшно за нее.
— У нас все найдется для тебя: и отдельная комната, и удобное кресло, и цветной телевизор… — заперечислял он. — Отдохнешь…
— Нет, сынок, — покачала головой мама. — Я и тут чахну, главным образом, от безделия, а у вас — и совсем.
И, думая о маме в полете, он, как ни нелепо, и в этих ее словах улавливал точно намек, предостережение — ему, «вылитой маме», как находила его она сама…
Он добрался до дома практически в тот же день, как выехал из рыбзавода, хотя и тут уже была ночь.
Надя, теплая со сна, блаженно улыбающаяся — у нее всегда по пробуждении настроение на какое-то время словно застывало на лице, — помогала распаковывать вещи, кормила, сидя на кухне рядом, довольная его аппетитом, пододвигая ему то одно, то другое, потом готовила ванную.
— Ну какой же ты загоревший! — тихо восторгалась она. — Утомленный, правда, но все равно как переродившийся…
От Нади, от всей их квартиры, с привычной, много лет назад расставленной мебелью, исходило ощущение незыблемости, что ли, — будто все нормально, хорошо.
— С работы не звонили? — спросил он.
— Нет. Ты же уехал. А то, я представляю, что было бы!..
Надя, кажется, поняла его — и ответила, что называется, в точку.
— А Мини-Максы письмо прислали, — поспешила похвалиться она. — Обещают в конце августа заехать. Я им уже и по рубашке купила, и постели в их комнате еще раз перетрясла…
Он попросил письмо прямо в ванную. Надя, как Александр Иванович и предполагал, начала было читать сама, но он отобрал у нее листок. Писал Мишка, каракулями. Мишка был левша, они в свое время восприняли это как трагедию: следили за ним — как он взял ложку, как бросает камни, а особенно как пишет. Тайком он писал левой, красиво и быстро, хотя в школе, за партой, ему это мешало — он толкал локтем соседку. Но они заставляли его все делать правой. Правой у него получалось хуже.
«Мы оба бригадиры», — нашел нужным приписать в конце письма Мишка — и Александр Иванович именно после этой строчки вдруг остро почувствовал, что сыны его совсем взрослые.