Лиля, закутавшись в одеяло, ждала его, стоя на диване. Диван еще не был затоплен. Мишка распахнул шифоньер и стал швырять на диван белье, платья, костюмы.
— Оставь… боже мой! — разрыдалась Лиля. — Зачем это?..
Он, точно опомнившись, бросил в воду последнюю охапку, подхватил Лилю, донес ее до лестницы, поцеловал, шепнул: — Прости… Я что-то очумел…
Телефон в доме надрывался, но Мишка, схватив с кресла намокшие уже брюки и свитер, поймав тапочки, спрыгнул с крыльца и, разгребая рукой ледяное крошево, какой-то мусор, стал выбираться к насыпной дороге — она-то еще не должна быть под водой. Тело онемело, он не чувствовал холода — и, странное дело, никакой простуды с ним после не приключилось.
Мишка позвонил из конторы на склад взрывчатых материалов, поднял во всем поселке взрывников, вызвал вертолеты и, почувствовав нарастающую, неудержимую внутреннюю дрожь, все же выпил стакан водки — водка у него всегда была в сейфе для разных деловых контактов — и успел до того, как собрались люди, с полчаса отстоять под горячим душем. Этим, наверное, и спасся. Были, правда, потом у него чирьи на ногах — но всего раза два или три — и прошли навсегда.
Вертолеты из области появились только часа через два после того, как он выбрался в контору, — и дамбу они бомбили уже на рассвете. Шли низко над вздувшимися, в туманной дымке, льдинами, орали друг другу, перекрывая грохот моторов. Тыкали руками вниз, туда, где замечались более-менее удобные для взрыва провалы в массиве. На лед не спускались: он шевелился, «жил» — и на него бросали и бросали ящики со взрывчаткой, пока дамба и ледяная стена не рухнули. Вода стала стремительно спадать…
Потопом разрушило несколько домов рабочих участка, но Мишка составил аварийный акт, в который включил всех своих нуждающихся в жилье, в том числе и холостяка Вадима, включил в акт и контору, до которой вода не поднялась, и никогда не существовавшую мехмастерскую.
— Да у тебя же никакой мастерской нет! — кричали Мишке по телефону из управления. — Чего ты наплетаешь?!
— Я ее уже почти отстроил… хозспособом! — на смерть бился он. — Люди же акт подписывали, видели!..
Комиссия — несколько человек из областного противопаводкового штаба, из местных, все в длинных, выше колен резиновых сапогах, в стоящих колом от грязи брезентовых плащах — ходила по поселку в тот же день: решала, кого куда расселить, кому какую оказать помощь, переписывала, что разрушила и унесла вода. Поселок стоял страшный — какой-то нежилой, заглаженный, лоснящийся. К некоторым дворам и следов пока не было.
Никандров Игнат, сосед, и надоумил тогда Мишку: рыдал, обнимал голые стены — божился, что у него унесло все-все — и одежду, и мебель. Дети обступали Никандрова, выли в голос.
«Вот гад! — поражался Мишка. — Сам же всю ночь пер все на чердак, а?!»
Он чуть было не одернул Никандрова. Но потом рассудил: а чем Никандров рисковал? Обнаружат в списках лишнее — вычеркнут, и дел-то всего, а не обнаружат — значит, все законно…
Главным в комиссии по стихийному бедствию был председатель поссовета, Кустов Василии Михайлович, сын которого работал у Мишки на участке. Мишка пригласил Кустова к себе в контору тем же вечером: изобразил, что жутко продрог, что зуб на зуб не попадает, и вроде бы исключительно сугреву ради налил и себе и Кустову водки.
Кустов, и без того краснолицый от долгого, многолетнего пребывания на ветру — он почти двадцать лет до председательства отработал в карьере, — раскраснелся от водки совсем, одни глаза блестели, но держался настороже, потому что Мишка с ходу повел себя неправильно.
— В этом акте и твой сын, — панибратски улыбнувшись, сказал он, подсовывая Кустову документы на стихийное бедствие.
— Мой сын не пострадал! — мгновенно встал на дыбы Кустов. — Куда ты меня толкаешь?! Прикрыться мной хочешь, да?!
— Да нет, ну что ты?! — спохватившись, закрутился Мишка. — Твой сын — не твой сын. Стихия. Поди докажи, что тут было, а чего нет. Вот что главное.
— Нет! — стоял на своем Кустов. — И я не позволю наживаться на беде!
Кустов, кряжистый, широко рассевшись за столом, поправляя без конца скособочившийся, неумело, крупным узлом, завязанный галстук, стал вычеркивать из акта всех, до кого вода не достала, — пока Мишка, тоже взъерошившись, не отобрал у него карандаш.
— Ну кто об этом знает? — спрашивал он, опершись в стол руками и низко, точно придавливая своим весом, склонившись над Кустовым. — Кто?!
— Ну я знаю, к примеру, — отодвигался Кустов от него.
— И что, ты на каждом перекрестке будешь орать, что этого не было?
— Но совесть-то у меня гражданская есть?
— Да ты что, для себя стараешься? Или я — для себя? Для дела это надо, для дела! Люди же получат квартиры, наши люди, твои, поселковые. Когда еще у тебя такая возможность появится? Тебе что, хуже будет, если очередников поубавится?