Они сидели в полутьме, в слабых всполохах печного огня, склонившись над общим ведром, куда спадали очистки, и действительно на первый взгляд выглядели тесной компанией.
— Еще бы! — попытался показаться свободным Вадим. — Она вот уже руководит мной, как мужем, и даже зовет на «ты».
Он почему-то думал, что это прозвучит развеселой шуткой, но Галина неожиданно посуровела, сжала челюсти так, что вздулись, стали заметными желваки.
— Ну ты, брат, даешь, — осуждающе сказал Мишка и, покрутив пальцем у виска, потянулся к висячему шкафу, почти у них над головами, сгребая с него, к груди, тарелочки, вилки.
Вадим забормотал извинения, объясняя Галине, что, наоборот, надеялся рассмешить, наконец, ее, что ему очень хорошо с ней — однако она отходила трудно. И он на весь вечер словно задался целью убедить Галину, доказать ей, что говорит искренне: сел рядом за столом, снова что-то рассказывал, предупредительно суетился, опрокидывая стаканы, стараясь подложить ей на тарелку то грибы, то колбасу, то селедку.
— Благодарю вас, — коротко кивала она.
Она теперь очень уж заметно для всех, одного его из компании, называла на «вы».
— Ты что такой убитый сегодня, а? — спрашивала его, пригласив на танец, Лиля. — Что-нибудь стряслось, да?
— Ничего, все нормально, — силился улыбнуться он.
Лиля в Бродске постоянно опекала Вадима, жалела — вероятно, оттого, что не стала его женой.
Однажды, еще с полгода назад, Вадим остался у них ночевать, и Лиля постелила ему в большой комнате, на диване, а когда он лег, погасил свет, она, в легком халатике, пришла к нему снова, принесла еще одно одеяло: укрыла, низко наклоняясь, касаясь его лица распущенными волосами, и, по-матерински поцеловав в лоб, пожелав доброй ночи, вдруг с каким-то отчаянием сказала:
— Боже мои… у меня просто сердце разрывается, когда я вижу тебя, одинокого…
С тех пор он у них больше не ночевал и старался не оставаться с Лилей наедине, хотя, как ни отгонял мысли о ней, это ему плохо удавалось.
И странно, сегодня, танцуя с Лилей, он не чувствовал прежнего трепета, просто хотелось склониться к ней, прижаться щекой к ее щеке и доверчиво, как старому другу, самому близкому человеку, поведать, какая беда с ним приключилась.
Он пошел провожать Галину домой. Она шагала впереди, в плаще, опустив непокрытую голову, и словно что-то пыталась решить для себя. Возле дома Никандровых через канаву была проложена доска.
Галина остановилась, обернулась и, молча подав Вадиму руку, повела его на другую сторону. Это получилось как прощение. Вадим, на миг задохнувшись, так стиснул ее пальцы, что она тихо ойкнула.
Ночь была светлая, хорошая, хотя еще держался легкий морозец и земля, чуть затвердев, мягко проминалась под ногами. Сквозь заводские запахи внезапно и сильно пробивался порой запах молодой зелени — и Вадим сам замечал, как жадно и страстно раздувались у него ноздри на эти пронзительные струи и как лихорадочно начинала пульсировать в висках кровь.
Жила Галина недалеко, у насыпной дороги, занимала полдома. По дороге, раскачиваясь огнями, проходили то в карьер, то к дробилке машины: печи не останавливались даже в праздник. Галина уже тогда работала старшим диспетчером. Машины гудели у нее под окнами — и только под этот гул, как говорила Галина, она могла спать спокойно: значит, на технологии все нормально. А Вадим, перебравшись после к ней, лишился нормального сна надолго.
Галина пригласила его к себе. Половина дома состояла из одной большой комнаты с печкой. Комната за день выстудилась — но протопить печь Галина не разрешила.
— Под одеялом будет тепло, — засмеявшись, отмахнулась она.
Говоря так, она, возможно, имела в виду только то, что сказала, но Вадим неожиданно уловил за ее словами какой-то особый многообещающий смысл — замер, затих посреди комнаты.
В комнате было голо: стол под старенькой клеенкой, рядом с ним стул, кровать, покрытая жестким суконным одеялом, на обоих подоконниках — книги. Окна были занавешаны пожелтевшими газетами на кнопках.
Галина всю жизнь оставалась плохой хозяйкой, но тогда, в тот первый вечер, Вадим не придал этому значения, да он почти ничего и не видел вокруг себя. Его, с той самой фразы Галины, стало томить непонятное ожидание, и оно, это ожидание, наполняло, делало мир совсем другим. Ослепляюще, мощно — наверное, в сто солнц — светила обычная потолочная лампочка, отовсюду, сильнее, чем на улице, сквозили острые весенние запахи, громом шелестела порой, прижавшаяся к стеклу, газета — и даже тихий скрип половиц под ногами точно заглушал, отсекал всяческую жизнь за стенами дома.
Вадим неотрывно следил за Галиной, будто боялся пропустить какой-то ее знак, зов, чувствуя, как до предела взвинчен, напряжен весь организм. Она, нагнувшись, переобулась у порога, там же, под умывальником, помыла руки, поплескав себе в лицо водой, потом, не взглянув на Вадима, прошла мимо, как мимо изваяния, к печке.
— Включим плитку и поставим чай, да? — сказала она.
— Что? — не понял он.