Тарасюку бы среагировать на поведение председателя, перестроиться, но он, по-прежнему беспечно улыбаясь, стал все же нести околесицу про то, как вымогал с председателем деньги у директоров заводов, про липовые акты, еще про что-то.
Михаил с Вадимом были на этой сессии.
— Ой, дурак! — хватался за голову Михаил. — Да разве можно так?! Да сейчас председатель вместо того, чтобы заступиться за него, вытащить, всячески начнет открещиваться, топить. Кто же валит на начальство?!
Так и случилось.
Тут же на сессии было поручено создать специальную комиссию и разобраться с дорожным управлением. А уже через неделю на Тарасюка завели уголовное дело.
Михаила тоже зацепили, долго таскали по разным следствиям. Но его обвинили только в том, что он способствовал обогащению различных лиц за счет государства, однако и тут его вину определили не так уж жестко: он только подписывал автоходки из карьера, а премии за якобы выполненный план выплачивал уже Тарасюк.
Михаила не посадили: за него активно вступились и райком, и горисполком. Но с должности сняли.
Причал же к тому времени был практически готов.
Раньше, до того как стать начальником управления, Вадим никогда не жаловался на сон: ложился в одиннадцать, как отключался, а в семь — звонил будильник или нет — поднимался бодрым, выспавшимся. А сейчас ночи стали превращаться в пытку: стоило только сну хоть чуть-чуть отпустить его, как сразу же импульсом, вспышкой в мозгу проносилась мысль:
«Все хорошо у тебя? Все нормально?»
Нормально никогда не было. Услужливая память тотчас подсовывала какую-нибудь очередную пакость, сердце, как напуганное, начинало бешено колотиться — и сон пропадал начисто.
Никакие уговоры типа «плюнь, оставь, утро вечера мудренее», никакие хваленые средства вроде внушения, что «ничего страшного нет», или вроде счета до ста или тысячи — не помогали ему.
Хуже того, он, проснувшись, начинал ворочаться, тяжко вздыхать — будил Галину, и Галина, отругав его, взяв в охапку свою подушку, путаясь в длинной ночнушке, натыкаясь на косяки, перебиралась спать в Игореву комнату.
— Будь ты, в конце концов, тверже! — отчитывала Галина утрами. — Решил что-то — значит, решил. На то ты и начальник. А то для всех и для каждого хорошеньким быть стараешься, и крутишься потому, как уж на сковородке. Так не бывает — чтобы хороший для всех. И заруби себе это на носу.
Ему действительно для всех хотелось быть хорошим начальником — нравственно показательным. Он убежденно считал, что от того, каким будет сам, такими станут и его подчиненные. Не опоздай на работу, не стащи что-нибудь с производства для себя, не ущеми, не обмани — гораздо больше десятка заповедей выкладывал он перед Галиной.
— Знаешь, дорогой, — не выносила его разглагольствований Галина. — Твоя наивность, простота — хуже воровства. Убытка сегодня от твоей нравственности больше, чем пользы. Может быть, придет когда-то другое время, но пока…
Вадим хотя и обижался на нее, но нередко ловил себя на том, что она права. К примеру, его шофер с грузового автомобиля, Васильев, как выяснилось не так давно, разбил машину, будучи пьяным, и днем, а не вечером, после переработки, как в искренних слезах внушал он Вадиму. А бурильщик Сергиенко прописал к себе родителей не потому, что пожалел их, а просто ему не хватало денег на «Москвича», и он втридорога загнал их деревянный домик. Но Вадим носился и с тем, и с другим: одному оказывал материальную помощь, премировал за сверхурочность, второго втискивал, как горячо любящего сына, вне очереди в списки на жилье и на него же, начальника, как несправедливого, писались в трест жалобы.
— И вообще запомни, — выстраданно делилась Галина. — Даже если просто сделаешь доброе дело только одному — разожжешь зависть в другом. Такова уж наша сегодняшняя жизнь.
И точно. Вадим повысил оклад Соловьеву, мастеру с мраморного карьера — старенькому, старательному, собиравшемуся через полтора года на пенсию, — и тут же Гуревич, тоже в годах, но еще далеко не пенсионер, подал заявление на увольнение.
— Кому-то, значит, можно повысить, — не хотел он слышать никаких доводов Вадима. — А мне, значит, нельзя, да? Я, значит, за двадцать лет не заслужил?
Гуревич, синеглазый красавец, обычно спокойный, рассудительный, говорил озлобленно, точно Вадим стал его самым заклятым врагом.
Его пришлось-таки уволить, как ни хотел этого явно он и как ни жалко было расставаться с ним Вадиму.
«Но как же быть? — мучился Вадим ночами. — С порядочным быть порядочным, а с хамом — хамом? Так?..»
И с этим перегоном станка из карьера в карьер… Слава богу, что станок не грохнулся и Владимир Александрович остался жив. А если б погиб? И это все во имя нравственных принципов?..