— Народ… давка… пот… — буровил он.
— Ну а вы, небось, тоже летом отдыхать любите, — находила доводы дежурная. — И вы, небось, и болеть себе позволить можете и просто прогулять?
— А люди-то? Люди-то при чем?.. Они уже кидаются один на другого…
Окошечко, возле которого дежурная определила Андрея, было еще закрыто, но, вероятно, оттого, что в кабинку, по ту сторону перегородки, время от времени то входила, то выходила озабоченная, полногубая и ярко накрашенная, кассирша, предполагалось, что окошечко вот-вот откроется, и около него уже караулила небольшая очередь. А после того, как дежурная негромко сказала Андрею: — Стойте тут… — за ним стремительно вырос хвост.
«Ужас! — покрывался Андрей испариной, вспоминая, как тип прямо-таки вызывал его на драку. — Так ведь можно и в милицию угодить… и срок заработать…»
Работа у него была кабинетная, бумажная, по магазинам он не ходил, и, когда Галина, жена, вечерами, едва войдя в квартиру, швыряла у порога сумки, а потом молча и ожесточенно гремела на кухне кастрюлями или ни с того ни с сего налетала вдруг на него: — Расселся! Хоть бы ведро с отбросами вынес!.. Ножи тупые — будто мужика дома нет!.. — Андрей увещевал ее:
— Ну, а зачем таким тоном? Скажи нормально, что тебе нужно, я пойму…
— Отстоял бы с мое после работы! — обрывала его Галина. — Надавился бы у прилавков, да чтоб тебе бы еще и не хватило — посмотрела бы я на тебя тогда!..
— Ну и ничего страшного, что не хватило, — успокаивал ее Андрей. — Обойдемся…
— А что бы ты жрал сегодня? — безобразно подбоченивалась Галина.
— Ну что за выражение? — начинал выходить из себя Андрей. — Что за вид? Что с тобой стало?
— Стало то, что очередь из меня сделала! — четко формулировала Галина.
Андрей не понимал Галины, убежденно считал, что она просто распустилась, не держит себя в руках, и то, как он, обычно такой деликатный, предупредительный, сейчас мог бы связаться с типом, который, к тому же, был и сильнее его и правее, точно переворачивало его сознание.
«Но при чем здесь очередь? — спрашивал он себя. — Очередь, скорее, производное. Тут что-то в нас самих. Мы стали злыми, недоброжелательными. Вот ведь оттого и работает сегодня меньше половины касс: чтобы не для человека, а как бы наперекор ему…»
Он думал почти об этом же еще сегодня утром, когда перебирался через овраг к своей троллейбусной остановке.
У оврага с весны стали строить дом: в один день внезапно перегородили тротуар бетонным забором, и люди, привыкшие ходить тут короткой и заасфальтированной дорогой, стали перебираться к остановке вдоль глинистого обрыва, над свалкой в овраге, пока какой-то строитель, в негнущейся робе и массивной каске, прямо как крестоносец-захватчик, не перегородил досками и этот путь.
В первые дни у забора разыгрывались настоящие баталии.
— Да что же это за издевательство! — с лязгом выворачивали доски разъяренные пешеходы.
Строитель с топором в руках бросался им навстречу, сталкивал с обрыва, всаживал в забор, казалось бы, несокрушимые железнодорожные костыли.
— Для вас же, гадов, строим! — орал он через забор.
— Так сделайте переход! — бухали пешеходы вагами в доски.
— Одна дорога тут, что ли?! — даже хрипел строитель. — Ходи через кирзавод!
— Так через кирзавод — это же сто верст круголя!
— Пораньше вставай, поменьше задницу грей под одеялом.
Ему, строителю, видно, доставляла удовольствие эта война. Он в те дни точно по мандату забирал в свои руки власть над напирающей на него толпой и был вправе вершить суд, какой хотел. Казалось бы, заколотил, что велели, — и иди, наряд выполнен. Да и как нынче: соорудил плетень лишь бы — лишь бы, а там — хоть трава не расти. Но этот же будто подрядился сторожить, будто именно за забор, за завидное усердие тут, а не на стройке, ему чудовищные деньги отваливали. Он даже после, когда люди отступились, все, томясь, выглядывал из-за забора и как бы задирал порой:
— Ну вот, научили же вас, гадов, ходить, где надо, а?!
Тропку по свалке протопали довольно быстро: накидали туда досок, камней — и быстро смирились с ней. Только в дождь или после дождя, особенно после такого ливня, что хлынул вчера, проходить по свалке было противно: из-под досок выпирала мерзкая пенящаяся жижа, клубами пара поднималась вонь, а, оступившись, нога могла уйти в жижу почти по колено.
Один знакомый Андрея, живший тут недалеко, в частном секторе, тоже конторский служащий, этакий современный Акакий Акакиевич, сбрасывал когда-то в овраг своего убитого пса Джульбарса. Пса пристрелил участковый: по-хозяйски вошел днем во двор, а пса в это время жена Акакия Акакиевича выгуливала — и тот накинулся на милиционера. Жена от страха тут же слегла, не меньше ее перепугался и сам Акакий Акакиевич. А когда через день или два милиционер потребовал справку о прививках Джульбарсу, этот знакомый Андрея ночью, тайком, пробирался на свалку, отыскивал там при свете луны своего пса, отрубал, сдерживая приступы рвоты, псу голову и носил ее на другой день в лабораторию — на анализ слюны.