— Если не докажешь, что он не бешеный, — грозил участковый, похлопывая по кобуре, — я вас вместе с вашим псом, понял?!
Андрей с тех пор долго не мог без содрогания проходить мимо этого оврага — все ему чудился запах падали, а когда началась стройка, война у забора, то сумел все же перебороть себя, привык, и только в такие дни, как сегодняшний, жаркие и душные, невольно думал о том, что у нас как раз не «все во имя человека», а наоборот…
Очередь у окошечка как бы сцементировалась, срослась, стала цельным организмом. И Андрей, ощутив себя в ней, тоже как бы стал смотреть на окружающий мир другими глазами. Когда к окошечку, нахрапом, расталкивая всех локтями, полез горячий и влажный, будто после парной, парень, с наглыми, навыкате, глазами, — «Только спросить», — как прорычал он, — Андрей хоть и не хватался за него, все же почувствовал некоторое удовлетворение, когда очередь так и не раздалась, отторгла парня, словно инородное тело.
«А сам я разве не так только что пер? — совестил себя Андрей. — Может, ему тоже срочно, позарез…»
Но он уже находил и оправдание своим ощущениям.
«Я же просился, уговаривал… Не так, как этот… А потом: мне ведь тоже надо срочно. Он что, лучше меня?»
Единая цель как бы формировала и единые законы и единую психологию.
К пожилой женщине, усталой, с прилипшими от пота к лицу волосами, стоявшей почти у кассы, откуда-то протиснулась ее знакомая, такая же усталая и седая.
— К Вовке, в армию, — говорила она женщине. — Собрала посылку, а потом думаю — лучше сама слетаю, обниму хоть… Говорят, что там какая-то дедовщина, бьют ребят…
— Сволочи! — сочувственно отозвался ей мужской голос из-за спины Андрея. — Порядка навести не могут! Дай там им, мать, разгона!
Но когда эта мать попыталась пристроиться у окошечка, тот же мужской голос осадил ее:
— Куда!.. Куда, голубушка! Разжалобила, да?
Женщина-очередник, смущенно поправляя слипшиеся волосы, неуверенно пояснила:
— А она тут стояла…
— Смотри! — предупредил и ее уже совсем другой, старческий, хрипловатый, голос. — Поставишь — вылетишь сама!
И обе женщины безропотно подчинились…
«Невероятно! — думал Андрей. — И ведь выгнали бы, и никто бы не заступился — чтобы не вылететь так же. И все выглядело бы, наверное, справедливо, право…»
А в очереди стояли обычные люди, каких он каждый день встречал на улице, на работе, и говорили они между собой вроде бы об обычном, но все равно как-то неуловимо не так, не то, и только между собой. Для других они как бы уже не были индивидуальностями.
Одна маленькая, жилистая старушка рассказывала своей соседке по очереди, как соседке по лестничной площадке, что дочь ее Клавка снова «выставила» Ваську за то, что тот каждый день «на ушах приходит». И неважно ей, вероятно, было, что никто не знал ни ее Клавки, ни ее Васьки. Она тут, в очереди, словно чувствовала себя своей, на месте, и радовалась возможности пообщаться — говорила живо, жестикулировала, норовила заглянуть соседке в глаза. Ее все вокруг, наверное, устраивало, воспринималось будничным, привычным. Казалось, очередь была формой ее существования — так естественно и просто она в ней себя вела.
— Закон издали, — иронически фыркала старушка, утирая костлявой рукой губы. — Так он приноровился какую-то пасту жрать. Нажрется — и дурак дураком. Слышишь?
Ее высокая соседка, в темных очках, молча и вежливо улыбалась.
— Недаром говорят, — хотела вступить в разговор цыганского вида женщина со стороны, — им, мужикам, хоть кляп в рот, так они через глаза налижутся.
Женщина протиснулась к собеседницам, понимающе поцокала.
Но даже эта общительная старушка не повернула к ней из очереди головы — как к чужой.
— Вон в Узбекистане, — заговорил бас с хвоста. — Председатель колхоза… чего только у него не обнаружили: и золото, и бабы…
— Не говорите!.. Пораспускали!.. Советская власть не дошла еще туда! — волной от него прокатилось по всей цепочке до окошечка. — Овец отары — не знают чьи, не признаются…
Очередь, вероятно, не могла обходиться без будоражащего разговора. Ей словно постоянно нужно было поддерживать свой тонус.
— И у нас не лучше, — попыталась еще раз приладиться к волне все та же цыганского вида женщина со стороны. — Вон директор компрессорного… Да и вообще, как ни раскроешь газету — так про какого-нибудь директора! Сажать их всех надо, что ли?
— Ну уж прямо так и всех! — заспорил с ней даже неочередной мужчина с солидным пузцом — возможно какой-нибудь начальник. — У нас вон работягу с целой коробкой передач поймали. И что же: сажать теперь всех работяг? Пойдем теперь один на одного?
Очередники смолкли, покосились на окружение.
— То ли дело мы, — вполголоса, явно в расчете только на своих, пошутил красавец парень у окошечка. — Стоим вот тут один за другим — и все равны, как на кладбище: начальники и подчиненные, мужчины и женщины… Все единоликие и единосущие…