Через открытую форточку, как-то вдруг, тонко пахнуло черемухой. Наверное, на ветке под окошком только что распустилась еще одна почечка. А может быть, две, три, десять почек распустились враз этой теплой весенней ночью. Невнятные шорохи, звуки наполняли все вокруг. Даже ажурные тени на стене жили странной безмолвной жизнью: дрожали, порой вроде бы начинали растворяться, исчезать, но потом опять прояснялись, приходили в движение.
«Боже мой, что творится!» — с тоской думала Тася.
Почему-то весной, как никогда, ощущала она свое одиночество. В это время она часто мечтала о какой-то непонятно большой, яркой жизни, которая, наверное, где-то была на земле и которую она почти совсем никак реально не представляла: просто рисовалось ей что-то очень солнечное, зримо стремительное, вихреобразное. И эта жизнь будоражила ее, наполняла душу смутными надеждами и преждевременной тревогой…
Можно было включить свет, раскрутить на всю катушку радио, можно было бы почитать этой бессонной ночью какую-нибудь забавную книжицу, но сегодня почему-то хотелось подольше побыть в этом полуоцепенении, в этом странно остром ощущении той, внешней, таинственной, одухотворенной жизни.
Где-то хрустнула веточка. Тася вздрогнула, напряженно повсматривалась в темную ночь за окном. Но по-прежнему было тихо, пустынно.
— Никого нет, — прошептала она.
Однажды ночью, когда она спала, кто-то трижды постучал в раму. Она в волнении вскочила на постели, прислушалась: легкие шаги доносились с дороги. Она спрыгнула на пол, подбежала к окну, распахнула его, но никого уже не увидела. Она часто потом вспоминала об этом, снова и снова воскрешая в памяти мельчайшие, почему-то ставшие страшно дорогими, подробности этой ночи и мучительно пыталась разгадать: «Кто же это мог быть? Случайный человек? Хулиган? А может… влюбленный?»
И почти всегда он, постучавшийся, представлялся ей крутолобым, с застенчивой улыбкой, очень-очень похожим на одного юношу из политехнического института, с которым ей так и не удалось познакомиться и который теперь, конечно же, никогда не узнает о ее существовании.
«Интересно, — с грустной усмешкой думала она, — первая любовь словно создает идеал любимого. Потом уж влюбляешься в это… ну, в похожесть, что ли, на него…»
Когда-то давно она дружила с одним мальчишкой-одноклассником. Они допоздна ходили по притихшей, залитой лунным светом деревне, непонятно возбужденные, молчаливые.
— Ты почему молчишь? — время от времени спрашивал он ее прерывистым шепотом.
— А ты?
Он пожимал плечами:
— Не знаю. Скажи ты что-нибудь, тогда, может, и я скажу что-нибудь.
И они снова молчали и ходили.
А потом как-то все это легко забылось, а вот незнакомый юноша из политехнического, которого она и видела-то всего несколько раз на вечерах своего факультета, вспоминался часто, до слез.
«Боже мой, как все-таки жестока природа: она заставляет всех, красивых и некрасивых, любить только красивое…»
А себя она считала даже несимпатичной. Шли годы, а до сих пор не было ни встреч, ни ласкового шепота, ни поцелуев.
«Может, носить для привлекательности забрало?..»
Однажды, когда на втором курсе они были на уборочной, вечером в колхозном клубе произошел такой случай: едва лишь заиграли вальс, как в сторону Таси стремительно направился рослый парень, с клубами русых волос из-под кепки. Он вовсе не понравился Тасе, нет, просто ей было приятно такое неожиданное внимание, такая нетерпеливость. Пунцовая, она встала ему навстречу. Но парень прошел мимо нее к железному бачку с водой, возле которого она сидела, и начал жадно пить. Весь клуб видел это, и кто-то громко расхохотался…
Взошла луна, осветив бледноватым светом бесчисленные дощатые сараи за окошком и одинокую черемуху у дороги. В этой одинокой черемухе была какая-то смутная притягательная сила: притихший темный куст словно жил своей непонятной упоенной жизнью, словно он чуть-чуть дышал, и от этого листья его тускловато и заманчиво мерцали, колыхались, а вокруг витал страстный аромат цветения.
«Боже мой, что творится!..»
Утром был туман, плотный, сиреневый, неподвижно застывший над спящим поселком. Редкие уличные звуки были глухи в нем, и туман, казалось, должен был от этих звуков трястись, как студень. Но туман не трясся и не светлел. Промозглая сырость невидимо вваливалась через форточку в комнату и забивалась во все углы, темные и словно загустевшие от этой сырости. Даже под одеяло проникала она, и тогда становилось зябко, до мурашек.
Спать больше не хотелось.
«Интересно, сколько я спала: час, два, три?» — безразлично думала Тася.
Уснула она вчера как-то мгновенно, крепко, будто бы у нее отключилось сознание, и так же мгновенно, словно от толчка, проснулась. Ей казалось даже, что она не спала вовсе, хотя чувствовала себя отдохнувшей, бодрой. Лишь легкая, приятная грусть осталась у нее на душе от вчерашнего.
— Не надо хандрить, — привычно и вслух сказала она себе. — Жизнь надо делать…