Она бессознательно отпрянула от него. Но он, кажется, этого не заметил и что-то долго, со смехом, говорил еще. А она уже почти ненавидела его…
Потом она долго не появлялась в поселке. С отцом вдруг стало плохо. У него был жар, он ел только простоквашу, страшно потел.
— Вот и все, доченька, — хрипел он.
Тася, испуганная и вдруг остро ощутившая, как он дорог ей, ее почерневший и иссохший папка, с застывшими на глазах слезами суетилась около него, бездумно, как в бреду, говорила что-то утешающее, ласковое, бегала за фельдшером в поселок. Фельдшер ставил банки, давал отцу пить настойки, порошки и потом приходил через день и делал все то же. Мать от расстройства совсем обессилела и только молча плакала, сидя у кровати отца.
На Тасю свалились вдруг тысячи забот. Она варила, стирала, убирала в комнате, ухаживала за больными. А еще нужно было кормить свинью, следить за курами, доить корову. Особенно утомляла дойка. Корова вначале не подпускала ее к себе, и она вынуждена была надевать старую телогрейку матери и наглухо повязываться материным платком. От дойки все время болели суставы пальцев. Тася огрубела, стала бесчувственной, как какой-нибудь агрегат. Даже сострадание к стонущему отцу притупилось, все словно стало привычным, будто бы отец вечно был вот такой сморщенный, слезливый, с отвисшей нижней челюстью. Она дважды на день сменяла ему белье, простыни, и, странно, ей нисколько не было стыдно при виде нагого немощного тела отца, которого она когда-то боготворила, боялась и который казался ей самым умным и самым сильным на свете.
За все это время она только один раз вспомнила о Николае. И та встреча с ним показалась ей неправдоподобно далекой и ничего не значащей. А когда она вспомнила про то, как он смеялся над словами прилизанного господина и как стал за это неприятен ей, то ничего, кроме досады на себя, это воспоминание не вызвало.
«Дурочка. Чистоплюйка», — устало подумала она.
А потом отцу стало лучше. Он начал вставать, ходить, придерживаясь за стенку, сидеть, подремывая на завалинке, у него вдруг появился сильный аппетит. Для него Тася, измотавшись физически, почти полчаса рубила петуха. Кровь потом была на халате, на лице, на руках. Она, наверное, выглядела жутко, но ей было все равно, а отец смеялся мелко, тихо. Болезнь сделала его седым, он быстро уставал, у него временами стала трястись голова.
— Спасибо, доченька, выходила, — говорил он. Мать тоже ожила, повеселела. Все становилось обычным, а Тася долго еще, словно заводная, суетилась в доме, во дворе, порой просто так, бездумно, переставляя что-нибудь с места на место. А то вдруг на нее напал сон: спит-спит, проснется и все еще хочется спать.
В поселке она появилась только, наверное, через полмесяца после своей первой встречи с Николаем. Он обрадовался ее приходу, обращался на «ты», как к старой и близкой знакомой, уговаривал немного погулять с ним. Она согласилась. В тот вечер они долго ходили возле березовой рощицы за клубом. Он что-то говорил, нескладное, несмешное, а она молчала.
«Я, может, просто мизантропка, — вяло думала она. — Может, я вообще не могу прощать людям слабости…»
Несколько раз Николай хотел ее обнять или поцеловать: крепко хватал рукой за шею и притягивал к себе. Она, уставшая и совсем опустошенная, отталкивалась от него и тихо говорила:
— Не надо, Коля. Не надо. Хорошо?
Он обиженно сопел.
Светила луна. Изредка покойно попискивала то ли мышь, то ли птичка. Тасе хотелось спать, и она повернула к общежитию. На опушке леса Николай сорвал цветок, весь серый в потемках, для чего-то понюхал, протянул его ей, спросил:
— Надо?
Тася взяла цветок, поблагодарила. Тогда он нарвал ей целую охапку их.
— Не знаю, — небрежно сказал он, — что девчата в цветах находят?
— Просто они красивые, — ответила Тася.
Цветы пахли по-осеннему, чуть уловимо и так, словно они излучали остатки тепла. Тасе вдруг стало немножко грустно. Но это длилось только миг, а потом прошло.
— Мы завтра увидимся? — спросил ее Николай, прощаясь.
— Не знаю, — сказала она и больше ничего не прибавила.
Дома она сразу же разделась и легла в постель. Ноги гудели и ныли, как будто она только что прошагала по меньшей мере сотню километров. Но сна не было. Она лежала, заложив руки за голову и, казалось, ни о чем не думала. Какие-то комнатные воздушные потоки донесли до нее запах цветов, брошенных на стол, и неожиданно снова стало грустно. Перед глазами возник Николай и эта грусть, и он, и цветы — все странно перемешалось в груди, и она подумала:
«А Николай, должно быть, славный. Только огрубел он здесь. И работа у него такая….»
И ей вдруг показалось совсем-совсем простым заставить его учиться, сделать культурным, обаятельным…
«Ведь он же любит меня», — подумала она.
Она в волнении встала, походила по комнате, машинально сунула в банку с водой цветы, снова легла. Мысли запрыгали, закрутились: то она решала сама заниматься с ним, чтобы он потом экстерном сдал экзамены, то подбирала какие-то курсы, и еще она мечтала о театре.
«Театр — каждую субботу».