«Жизнь, жизнь, — думала Тася. — Она проста и многогранна. И надо ценить ее — эту многогранность и простоту. Жизнь приспособлена для всех: любимых и нелюбимых, богатых, нищих, слепых… Для всех у нее припасены свои радости и печали… Для слепого в этом ночном лесу, наверное, больше всяких волнующих запахов, звуков, чем для меня…»
Неизвестно откуда начал тянуть почти незаметный, но пронизывающий ветерок. Тася быстро продрогла, и ее снова потянуло в постель, в тепло.
«Спать, спать, спать», — прошептала она себе, почувствовав вдруг восторг оттого, что наконец после полуоцепенения появилось настоящее, осознанное желание — спать, спать, спать…
И она, действительно, уснула, едва коснувшись головой подушки, проспала весь день и встала бодрая, просветленная, как будто бы и не было вчерашних слез.
И ей казалось, что теперь она все-все знала про себя, про жизнь, все понимала и что теперь никогда уж не будет у нее ни этой неопределенной щемящей тоски, ни глупых волнений.
Вечером она пошла в поселок в кино. Вечер был теплый, хороший. У горизонта притихло солнце. Около него как-то вдруг возникли легкие облака и замерли. Облака неуловимо слоились, дробились, исчезали, возникали снова. Они то становились нежно-желтыми, то через миг уже были розоватыми, а то окрашивались в кисейные сиреневые тона.
«Как красиво! — детски-восторженно думала Тася. — Вот даже если бы у меня было только зрение — и то сколько радости доставляет оно…»
Она рвала цветы, набирала их полную охапку, свежих, душистых, и потом осторожно укладывала на серой потрескавшейся меже. И, пройдя далеко, она несколько раз оборачивалась и все видела их, яркие, делавшие скромно нарядной однообразную сухую межу. «Ничего, — думала она. — Можно прожить и без любви… Ведь сколько всего прекрасного вокруг, кроме любви?! А потом, ведь скоро занятия в школе, уроки…»
Но когда возле клуба ей встретилась группа незнакомых парней и один из них, кареглазый, красивый, всего лишь мельком посмотрел на нее, она вдруг покраснела и уже потом, сидя в зале, почти ежеминутно оборачивалась на вход, хотя ни за что бы не призналась себе в том, что хочет увидеть его снова.
Но он вошел почти перед самым началом сеанса — Тася услышала где-то за спиной шумный говор парней, смех, — и, вероятно, смотрел на нее опять, и она потому до боли в шейных позвонках боялась обернуться. А когда погасили свет, кто-то пробежал по залу и сел на ее скамейку. Он подсел не сразу около нее, а постепенно, ерзая, подвигался, и Тася чувствовала это и вся напряженно сжалась.
На экране показывали что-то про глубину вспашки полей, но она ничего не могла понять. От соседа тонко и приятно пахло бензином. Он сидел уже совсем рядом и молчал.
«Почему он молчит?.. Интересно, почему он молчит!..»
Тася слышала его шумное, сдерживаемое дыхание. У нее першило в горле, ей хотелось прокашляться, но она скорей готова была умереть, чем сделать это.
Журнал вдруг кончился, и включили свет. Тася крадучись, краем глаза, взглянула на соседа — это был он, тот, кареглазый. Их взгляды встретились, и она, даже вздрогнув, резко отвернулась.
«Боже мой, как девчонка!..» — подумала она. Она всю жизнь мечтала выработать полуленивый безразличный взгляд, но из-за врожденной впечатлительности этот взгляд почти никогда не удавался. Взгляд всегда выдавал ее…
И уже давно шел фильм, а она все никак не могла прийти в себя. На экране сновало много людей, пели, гремела музыка.
— Девушка, вы здешняя? — вдруг шепотом заговорил парень, близко наклоняясь к ней. Тася совсем-совсем рядом видела мерцание его зрачков.
— Да, а что? — дурацки, чуть хрипловато ответила она и смутилась от этого еще больше.
— Так… А я в командировке здесь. Шоферю. Работы у вас — во! Из-за работы всю пьянку запустил.
Он приглушенно рассмеялся, помолчал. Потом в потемках стал искать ее руку. Она вдруг начала дрожать противной мелкой дрожью.
— Давайте познакомимся, — шептал он. — Меня зовут Николаем.
— Тася, — с трудом выдавила она.
Николай умышленно задерживал ее руку в своей шершавой и сильной ладони, и она вынуждена была тихонько тянуть ее. Он не отпускал. Все это было глупо, смешно со стороны и в то же время волнующе до удушья. Наконец она вырвала руку и единым духом выпалила:
— Больше так не делайте, Николай!
Фильм воспринимался странно, урывками, как бессвязный сон. Герои все перепутались в голове, да и сюжет никак не улавливался. Вот показали какую-то осенне-голую дорогу, кто-то в кого-то стрелял.
Потом показали бенефис актрисы. Актриса много улыбалась, кланялась, часто бегала за кулисы. За кулисами к ней подошел гладко прилизанный господин в черном. Господин поцеловал ей руку и сказал:
«Ева, я люблю тебя. Я зайду сейчас к тебе в уборную».
Наверное, это было трогательно, там, на экране, потому что Ева прослезилась. У Таси тоже навернулись слезы. Но Николай вдруг фыркнул и смеясь зашептал:
— Во дают, а?.. Интеллигенты!
— Что? — не поняла Тася.
— Как что? Слышала, свидание назначает в женской уборной… Во дают!..