Я думал про слова Рафаэль о том, чтобы навестить маму, папу, сестер и друзей Мэтью Роуза Соренсена. Может быть, я отправлю им послание: объясню, что Мэтью Роуз Соренсен живет теперь во мне, он без сознания, но ему ничто не угрожает: я сильный, предприимчивый и усердно о нем забочусь, точно так же, как о всех остальных Мертвых.
Я спрошу Рафаэль, что она об этом думает.
Когда в Первом Вестибюле пролегли тени, Рафаэль вернулась. Мы, как в прошлый раз, сели на Ступени Большой Лестницы. Рафаэль принесла с собой блестящее устройство, вроде того, что было у Другого. Она тронула его пальцем, и оно осветило бело-желтым Светом Статуи и наши лица.
Я рассказал про свой план написать маме, папе, двум сестрам и друзьям Мэтью Роуза Соренсена, но Рафаэль эта мысль почему-то не очень понравилась.
— Как мне тебя называть? — спросила она.
— Называть?
— Каким именем. Если ты не Мэтью Роуз Соренсен, то как мне к тебе обращаться?
— А, понял. Наверное, ты можешь звать меня Пи… — Я оборвал себя на полуслове. — Доктор Кеттерли называл меня Пиранези. Он объяснил, что это имя связано с лабиринтами, но думаю, он так надо мной насмехался.
— Возможно, — согласилась Рафаэль. — Это было бы в его духе.
Она немного помолчала и добавила:
— Хочешь знать, как я тебя нашла?
— Очень, — ответил я.
— Есть одна женщина. Вряд ли ты ее помнишь. Ее зовут Ангарад Скотт. Она написала книгу о Лоренсе Арн-Сейлсе. Шесть лет назад ты к ней обратился. Сказал, что тоже подумываешь написать книгу об Арн-Сейлсе. У вас был долгий разговор. Больше ты к ней не обращался. В мае этого года она позвонила в лондонский колледж, где ты раньше работал. Хотела выяснить судьбу книги — по-прежнему ли ты ее пишешь. В колледже ответили, что ты исчез; исчез почти сразу после разговора с ней. У миссис Скотт тут же включились тревожные звоночки — она ведь знала, что рядом с Арн-Сейлсом исчезают люди. Ты был четвертым — пятым, если считать Джимми Риттера. Так что она обратилась к нам. Тогда-то мы — я хочу сказать, полиция — впервые узнали о связи между тобой и Арн-Сейлсом. Когда мы поговорили с оставшимися людьми из его круга — Баннерманом, Хьюз, Кеттерли и самим Арн-Сейлсом, — стало ясно: что-то произошло. Тали Хьюз плакала и твердила, что очень сожалеет. Арн-Сейлс был в восторге от внимания к своей персоне, а Кеттерли врал через слово. — Она помолчала. — Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Немножко, — ответил я. — Мэтью Роуз Соренсен писал обо всех этих людях. Я знаю, что они связаны с Проро… с Лоренсом Арн-Сейлсом. Это он тебе сказал, где я? Он говорил, что скажет.
— Кто?
— Лоренс Арн-Сейлс.
Рафаэль мгновение переваривала услышанное.
— Ты с ним разговаривал? — спросила она таким тоном, будто этого не может быть.
— Да.
— Он приходил
— Да.
— Когда?
— Месяца два назад.
— И не предложил тебе помочь? Не предложил вывести тебя отсюда?
— Нет. Но скажу честно: если бы он предложил, я бы не захотел уйти. Я и сейчас не уверен, что хочу.
Из Первого восточного Зала в Первый Вестибюль влетела сова. Она опустилась на Статую высоко на южной Стене и осталась сидеть, смутно белея в Полутьме. Я видел мраморных сов — на многих Статуях они есть, — но с живыми до сих пор не встречался. Я уверен, что ее появление связано с приходом Рафаэль и уходом доктора Кеттерли: принцип Жизни пришел на смену принципу Смерти. События ускоряются, подумал я.
Рафаэль сову не заметила. Она сказала:
— Ты прав. Арн-Сейлс прямо сказал нам, что ты в лабиринте. И конечно… И конечно, мы подумали, будто он над нами издевается. Что тоже было правдой. Он действительно над нами издевался. Мои коллеги пытались что-нибудь из него вытянуть, потом бросили. Я рассуждала иначе. Я подумала: ему нравится говорить. Пусть говорит. В конце концов выболтает что-нибудь существенное.
Она тронула пальцем блестящее устройство, и оно заговорило надменным, тягучим голосом Арн-Сейлса:
—
Голос Рафаэль ответил:
