Пираньи Неаполя полностью

Паранца заканчивается быстро, как рождается, так и умирает. Как говорят в Неаполе, сжарил – съел. Она должна быть горячей, как ночное море, когда рыбаки забрасывают свои сети. Крошечные существа всегда остаются на дне сетей – мелкие сардинки, анчоусы, которые слишком мало еще плавали. Рыбу продадут, а эти так и останутся лежать в лотке среди кусочков растаявшего льда. Поодиночке нет у них ни цены, ни ценности; сложенные в бумажный кулек, они становятся деликатесом. Ровным счетом ничего не значили они ни в море, ни в рыбацких сетях, ни на тарелке весов, но на блюде стали изысканным кушаньем. Все перетрется во рту, все вместе. Вместе на дне морском, вместе в сетях, вместе в панировке, вместе в кипящем масле, вместе на зубах. Вкус один-единственный, вкус паранцы. Время ее сочтено, съедят мгновенно: как только паранца остывает, панировка отделяется от рыбы. Еда становится трупом.

Быстро рождается в море, быстро попадает в сети, быстро оказывается на раскаленной сковороде, быстро – во рту, быстро кончается удовольствие.

Первым об этом заговорил Николас. Все они встречали в “Махарадже” Новый год. Год, который станет для них стартом в будущее.

Драго и Бриато стояли в людской толпе на террасе с видом на залив. С холма Позиллипо открывался потрясающий вид на море. Вместе со всеми они ждали наступления нового года, в руках бутылка шампанского, большой палец придерживает готовую вылететь пробку. Людская волна колыхалась, ликуя в предвкушении. Легкое касание девичьих нарядов; густой не по возрасту аромат лосьонов после бритья; обрывки разговоров, из которых следовало, что весь мир у их ног… и алкоголь, сколько угодно. Они терялись в толпе и встречались снова, то радостно прыгали вместе, обнявшись за талию, то непринужденно болтали с людьми, которых видели впервые в жизни. Не растворяясь, однако, среди чужих, старались держаться вместе только затем даже, чтобы обменяться сдержанной улыбкой, означавшей, что все прекрасно. А в новом году будет еще лучше.

Пять, четыре, три…

Николас чувствовал это даже острее, чем остальные. Когда диджей пригласил всех на террасу, Николас крепко прижал к себе Летицию, уносимую людским потоком, но потом он замер, а она, подхваченная течением, оказалась на террасе. Он остался внутри, постоял перед большими окнами, за которыми все двигались, как в аквариуме, и пошел вглубь ресторана, в отдельный кабинет. Признательный Оскар всегда приберегал его для ребят Николаса. Плюхнулся в бархатное кресло, не обращая внимания на мокрую от пролитого шампанского обивку. Там его и застали остальные. Они вернулись, хохоча и рассказывая, что одна напилась в дым и разделась догола, так что мужу пришлось завернуть ее в скатерть.

– Им надо объяснить, кто главный. Дома, мотоциклы, бары, магазины – все, что у них есть, – это наше, – только и сказал Николас.

– Что ты имеешь в виду, Мараджа? – спросил Бриато. Он пил уже седьмой бокал и свободной рукой отогнял от себя дым фейерверков, взрывавшихся на улице.

– Что все в нашем районе принадлежит нам.

– Ну, еще чего! Откуда у нас такие деньги, чтобы купить все?!

– При чем тут это? Мы не собираемся все это покупать. Это уже принадлежит нам, и если захотим, все сожжем. Надо, чтобы они поняли: они без нас – ничто. Надо им объяснить.

– И как объяснить? Пострелять всех, кто не согласен? – вмешался Зубик. Он где-то оставил пиджак и теперь красовался в фиолетовой рубашке, из-под коротких рукавов которой выглядывала акула, новая татуировка на руке.

– Именно.

Именно.

Это слово, однажды произнесенное, понеслось, накручивая за собой прочие, как стихийное явление. Лавина. Разве вспомнили бы они потом, что все началось с одного слова? Именно с него, произнесенного в праздничной горячке? Нет, никто потом не сможет, да и не захочет восстанавливать ход событий. Потому что нельзя терять время. Нет времени взрослеть.