— Это в реальной жизни не посмеет, а во сне очень даже посмел! В ответ на угрозы граф сказал: 'Это блеф! ' — "Сейчас увидите, какой это блеф, дорогой Атос, — сказал Арамис с иезуитским коварством, — На борту моего фрегата находится заложник. И за этого заложника вы отдадите не только человека в железной маске, вы отдадите, мой друг, всех королей Франции, от Капетингов до Бурбонов!
— Похоже на бред, — пожал плечами Рауль, — В реальной жизни Арамис не стал бы предлагать отцу такие вещи. Всех королей Франции от Капетингов до Бурбонов. Вот чушь! — на этот раз он высказал свою мысль вслух.
''Похоже, наш милый Арамис рехнулся", — сказала ваша матушка. А музыканты сделали непочтительный жест — и Гримо покрутил пальцем у виска.
''Вы сей же час выдадите мне человека в железной маске' , — зловеще сказал Арамис.
— И только? — спросил граф иронически, — И не мечтайте.
— Выдадите. Вы знаете, КТО мой заложник?
— И кто же это был? — спросил Рауль.
— А вы не догадываетесь? — ответил Гримо вопросом на вопрос.
— Представления не имею.
— Ай, господин Рауль, ну за кого Арамис мог так нагло требовать у вашего отца выдачи принца!
— И всех королей от Капетингов до Бурбонов. Что ж он, невежда, Меровингов забыл? И династия Валуа обидится. Нет, Гримо, я не знаю — да откуда же мне знать? Говори без загадок.
— На палубе фрегата 'Десперадо' стояли вооруженные до зубов солдаты. Арамис скомандовал: 'Приведите сюда Рауля!
— Рауля?! — вскрикнули на 'Виктории' .
— Да, — сказал Арамис, — Железную Маску — за Рауля. Три минуты на размышление.
— Вот глупость! — сказал Рауль, — И, позволь тебя спросить, дражайший Гримо, как это я попал на испанский — извини — на иезуитский корабль, да еще и в качестве заложника? Успокойся ты, дурачина. Вот он я, живой и невредимый. Царапина на пузе не в счет. Бедный ты мой Гримо, и во сне тебе от меня нет покоя.
— Не от вас — от Арамиса.
— Договаривай свою нелепицу. Что же ты замолчал?…Коварный Арамис продолжал свой шантаж… Не иначе меня приволокли связанного или по пиратской манере заставили "пройтись по доске' , а, старина? А может, меня сожрали акулы?
— Нет, — сказал Гримо, — Тут я как раз проснулся.
— И вовремя, старина. Арамиса я не боюсь. Ни капельки. Мне он не причинит вреда.
— От Арамиса можно ожидать чего угодно, — сказал Гримо мрачно.
''Всех королей Франции' ,- пробормотал Рауль, — Насмотрелся всяких трагедий — «Сид» и тому подобное. Знаем мы эти приемы — спор между долгом и чувством — любимейший конфликт наших драматургов. Даже интересный сюжет, я так сказал бы. Но развивать этот сюжет что-то не хочется. И мне обидно, старина, что у меня в твоем сне такая жалкая роль. Заложник Арамиса! Приснится же такое! Жаль, нет 'Сонника' Оливена, он бы тебе враз расшифровал твой кошмар. В твоем сне, Гримо, правда только одно — маме очень пойдет кимоно.
— О да! Госпоже нашей все пойдет, — сказал Гримо, — Хотя я никогда не видел, дам в кимоно.
— Но почему вдруг они собрались к самураям?
— Бог его знает. Видно, что-то всплыло в памяти. Как-то речь зашла о путешествиях в дальние страны, говорили о господине Мишеле, вашем знаменитом дядюшке и о разных мореплавателях, о заморских диковинках. А госпожа наша вроде просила у графа САКЕ… Опять вы смеетесь, господин Рауль?
— Ох, Гримальди, с тобой не соскучишься, это уж точно! Не могла мама просить у отца САКЕ! Она скорее бы САКУРУ попросила!
— А какая разница, слова-то бусурманские? — спросил Гримо.
— САКЕ — это японская водка, а САКУРА — цветок вишни, — объяснил Рауль.
— А-а-а, — сказал Гримо, — Буду знать.
/ Продолжение дневника Анжелики де Бофор/.
Я шила-шила Синее Знамя для наших Пиратов, чтобы хоть так искупить свою вину перед ними. И все-таки чувство вины не покидает меня. Теперь я носа не высуну из каюты. Добряк Гримо меня не убедил. Анри де Вандом жалкий трус — так может сказать любой из них, и мне нечего будет возразить. Даже Ролан пытался что-то сделать и изо всех сил тянул огромный парус. А я жалкое ничтожество! Может быть, Пираты не подадут вида и будут вести себя, как ни в чем не бывало? Я заметила, что они тактичные молодые люди и, можно сказать, берегут друг друга. Но я себя не прощаю.
А может быть и так — Анри де Вандома ожидает позорный бойкот. Не помню, как пираты наказывали трусов. Об этом Рауль, кажется, не говорил. Но, видит Бог, я не струсила. Я убежала из-за герцога. Не буду повторять его ужасные слова. Мы все-таки помирились.
Конечно, мне было страшно! Но не за себя, за всех нас! Я никогда не видела ничего более ужасного и была уверена, что мы все потонем. Но я же в этом ничего не понимаю. Ничегошеньки!
