— Я даже мысли не могу допустить, что ты не вернешься из Амлота, Карсон! Если ты не вернешься, мне будет безразлично, куда лететь — я не смогу жить без тебя!
Улан и Леган осматривали лодку. Я обнял и поцеловал Дуару и пообещал обязательно вернуться.
— Ради твоего отца я возвращаюсь в Амлот и рискую не только своей, но и твоей жизнью, любимая!
— Как бы мне хотелось, чтобы ты остался, Карсон! Каким страшным возмездием будет, когда из-за трона, который оставила ради тебя, я потеряю своего любимого. Каким злым возмездием это будет!
— Ты не потеряешь меня, дорогая, — успокоил я ее, — только бы отец не отнял тебя. Надеюсь, что теперь он так не поступит. Хотя он и джонг, я ему не подчинюсь!
— Боюсь, он будет неумолим, — продолжал я. — Помнишь, как ты была потрясена при одной только мысли, что тебе придется заговорить со мной? Когда я сказал, что люблю тебя, ты бросилась на меня с ножом. Ты действительно считала, что я заслуживаю смерти. Как же он сможет спокойно отнестись к тому, что ты безвозвратно принадлежишь мне? Он захочет убить меня!
— Когда ты собираешься рассказать о нас отцу?
— Только после того, как доставлю на остров. Иначе он перевернет лодку!
Она с сомнением пожала плечами.
— Не знаю, как отец все воспримет. Он джонг, очень гордый джонг, воспитанный в традициях королевской семьи, родословная которой восходит к доисторическим временам. К тому же, Карсон, он не знает тебя, как знаю я. Если бы знал, то гордился, что его дочь принадлежит такому человеку. Карсон, он может убить даже меня! Ты и представления не имеешь о всех табу и запретах, диктующих отношение людей к священной и девственной дочери джонга. В жизни нет ничего, с чем можно сравнить строгость этих традиций!
— Есть, Дуара, — улыбнулся я.
— Что же?
— Ты!
— Глупый! — рассмеялась она. — Мой дорогой глупыш, я знаю, что ты веришь в правоту своих слов.
День клонился к закату, и надвигалась ночь. Улан и Леган наловили рыбы, а мы развели костер, поджарили их улов и затем наслаждались вкусным ужином. Не без труда мне удалось срезать молодое стройное деревце футов двадцати высотой. Я уложил его в лодку. В двадцать шесть часов в последний раз поцеловал Дуару. Она долго не выпускала меня из объятий, боялась, что это наша последняя встреча. Наконец я и Улан сели в лодку. Дул хороший бриз, и мы быстро поплыли в темноте к Амлоту.
С вами, наверное, случалось, что вы то и дело запускали руку во внутренний карман, проверяя, не забыли ли билеты на спектакль, хотя и были уверены, что с ними все в порядке. Точно так же я раз за разом проверял, на месте ли ключ от камер смертников — тот самый дубликат, который сделал почти сразу, приступив к исполнению обязанностей начальника тюрьмы Ган-Кум-Ров. Беспокойство не было напрасным — не имея универсального ключа, я не смог бы попасть в камеру Минтепа без помощи Торко, а представить Торко в роли своего помощника по организации побега одного из вверенных ему заключенных я как-то не мог.
Мы обогнули мыс и вошли в гавань Амлота через три часа. С приближением к острову, где высилась страшная амлотская тюрьма, я спустил парус, чтобы его не увидел какой-нибудь бдительный зани.
Мы плыли на веслах вдоль мрачных стен, осторожно пробираясь мимо холодных мокрых камней. Я заранее предупредил Улана, что малейший шум может оказаться роковым. Поэтому мы договорились, что и как будет делать каждый.
Я еще раз проверил, на месте ли ключ. Затем, пока Улан удерживал лодку у входа в стремнину, вытащил шест, вставил в гнездо в дне лодки и хорошенько закрепил. Потом, передохнув, вскарабкался по шесту и стал нащупывать люк в своде. Наконец мне удалось его найти — на меня посыпался пепел сожженных узников Ган-Кум-Рова.
Добравшись до вершины шеста, я поднял руку и почти сразу наткнулся на крышку люка-ловушки в нескольких дюймах надо мной. Оттолкнув ее, перевалился через край и оказался в помещении тюрьмы. Поднялся и остановился, прислушиваясь. До меня доносились только стоны и причитания заключенных. Все было спокойно. Осторожно поднялся еще выше и выпрямился. Итак, я попал — без разрешения и содействия зани — в тюрьму смертников Ган-Кум-Ров.
Несколько шагов — и я в тускло освещенном коридоре. Я точно помнил, где находится камера Минтепа, и направился прямо к ней. Все приходилось делать быстро и бесшумно. Прижав лицо к решетке, заглянул внутрь. Мне показалось, что в дальнем углу смутно видна фигура, скорчившаяся на полу. Вставил ключ в дверь камеры и осторожно повернул. С трудом, но замок открылся. Теперь дело за дверью. Наконец подалась и она. Я наклонился над лежащим человеком и прислушался — он спал. Пришлось осторожно встряхнуть его за плечо. Когда он пошевелился, предупредил о молчании.
— Ты Минтеп? — спросил я, боясь, что Минтеп умер, а на его место поместили другого заключенного. По службе в тюрьме я знал, как быстро здесь происходят изменения, связанные то с причудами начальства, то со смертью заключенных. Ожидая ответа, еле сдерживал волнение. Наконец узник произнес:
— Кто ты?
— Не имеет значения, — раздраженно ответил я. — Ты Минтеп?
— Да, я Минтеп.
