И вот эта странная поэзия плутократии торжествует над людьми вопреки их здравому смыслу. Вы пишете в один из крупнейших лондонских универмагов и просите, скажем, зонтик от дождя. Месяц, а то и два спустя вы получаете замысловатого вида посылку, содержащую сломанный зонтик от солнца. Вы в восторге. Вам доставляет удовольствие мысль о том, какое бесчисленное множество помощников заведующего и служащих объединили свои усилия, дабы сломать этот зонтик. Вы наслаждаетесь воспоминанием обо всех этих бесконечных помещениях и отделах и гадаете, в каком именно был сломан этот зонтик от солнца, который вы и не думали заказывать.
Или вам понадобился игрушечный слон для рождественского подарка малышу. Через неделю или около того после кануна крещения вы наконец получаете удовольствие, вскрыв три слоя картона, пять слоев упаковочной бумаги, пятнадцать слоев тонкой оберточной бумаги и обнаружив… осколки искусственного крокодила. Вы широко улыбаетесь. Вы чувствуете, что душа ваша обогатилась представлением о такой крупномасштабной некомпетентности. Вы еще больше восхищаетесь колоссальным и вездесущим умом промышленного дельца, который среди массы наиважнейших прочих дел все–таки не забыл о своем долге: сокрушить самую маленькую игрушку для самого маленького из малышей. Или, предположим, вы попросили его прислать вам пару половиков, плетенных из волокон кокосового ореха, и предположим, что (через необходимое для осмысления этого заказа время) он должным образом отсылает вам пять проволочных сеток. Тут вам доставит удовольствие размышление над таинством, которое иные невежды именуют ошибкой. Вас утешает мысль о масштабе бизнеса и о том, какое невероятное число людей потребовалось для совершения такой ошибки. Вот и вся сказка о больших магазинах, которой пичкают нас купленные бизнесом литература и живопись, мало чем отличающиеся (как говорилось в предыдущей статье) от обыкновенной рекламы. Это даже не сказка, а просто вздор. Современные крупные торговые предприятия исключительно некомпетентны. А став всемогущими, они сделаются еще более некомпетентными. В этом весь секрет монополий. Только добившись всемогущества, они смогут скрыть свою некомпетентность. Когда гигантский магазин занимает целиком одну, а то и обе стороны улицы, это делается для того, чтобы люди не смогли купить, что им нужно, и были вынуждены купить то, что им не нужно. Я уже говорил, что быстро надвигающееся царство капиталистов погубит искусство и литературу. Теперь я утверждаю, что в человеческом смысле этого слова оно погубит и торговлю.
Я не пропущу рождества, даже несмотря на то, что, когда пишешь для революционной газеты [162], апеллируешь к людям, не разделяющим твоих религиозных убеждений, и при этом не касаешься этих убеждений. Я знавал человека, который обращался в огромный богатый магазин с просьбой прислать барельеф с изображением Вифлеема. Барельеф прибыл разбитым. Это хорошая иллюстрация к тому, на что способны современные бизнесмены.
Скажи я, что двести лет спустя бакалейщик получит право и возьмет за правило бить своих подручных палкой или что продавщиц можно будет сечь так же просто, как сегодня их можно штрафовать, мое замечание сочтут весьма необдуманным. Возможно, так оно и есть. Пророчества не отличаются надежностью, особенно если не исключать из их числа откровенно иррациональные, мистические и сверхъестественные. Но по отношению ко всем прочим пророчествам, которые раздаются сегодня, мое предсказание наиболее правдоподобно. Короче, мне кажется, что бакалейщик с палкой куда более вероятный персонаж нашего будущего, чем супермен, самурай, образцовый хозяин или безупречный чиновник–фабианец… И для нас самих было бы лучше увидеть все то уродство, которое несут изменения, происходящие в нашем обществе. На каждом историческом этапе начало конца имело видимость реформ. Когда горел Рим, Нерон не только играл на скрипке [163], но, возможно, даже больше думал о скрипке, чем о пожаре… И если задаться вопросом, что же все–таки дадут все наши социальные реформы, города–сады, образцовые хозяева, страховые компании, биржи, арбитражные суды и тому подобное, то я отвечу вполне серьезно: хлыст рабочим.
