Вот почему опасно подбрасывать эксплуататору такое ложное оправдание, что неимущая женщина сумеет воспользоваться правом голоса, тогда как неимущий мужчина не сумел этого сделать. Неимущему мужчине не дают пользоваться правом голоса, и делают это богачи. И неимущей женщине они помешают точно так же грубо и безоговорочно. Конечно, я не отрицаю, что в английском характере, как и в наследии, оставленном нам за последние пять веков, есть нечто такое, что делает английского рабочего по сравнению с большинством рабочих в других странах более терпимым по отношению к злу. Но это лишь незначительно смещает акцент моральной ответственности. Приведу одно сравнение, может быть, не совсем удачное. Если мы скажем, что, будь рабы–негры более образованными, они бы непременно восстали, это было бы разумно. Но скажи мы, что негры сами виноваты в том, что они сейчас находятся в Америке, а не в Африке, и это будет откровенной чепухой. Не меньшей чепухой было бы утверждать, что английские рабочие попали в кабалу к капиталистам исключительно благодаря собственной инертности. Капиталисты загнали их в рабские загоны, а цепи выковали весьма хитроумные кузнецы. И мы не должны замалчивать преступную изобретательность авторов этой системы. Сегодня на скамье подсудимых капиталист, и, во всяком случае насколько это зависит от меня, он не выйдет сухим из воды.
Я намереваюсь (конечно, если у читателя достанет терпения) посвятить две–три статьи пророчеству. Как все здравомыслящие пророки, равно и посвященные и мирские, я пророчествую лишь во гневе, полагая, что окружающее уродство заметно всем. И как все здравомыслящие пророки, я предрекаю в надежде, что предсказание мое не сбудется. Ибо пророчество истинного прорицателя подобно предостережению хорошего врача. А врач тогда лишь празднует победу, когда приговоренный к смерти больной возвращается к жизни. Грозное предзнаменование подтверждается в самый момент его опровержения. Снова и снова я повторяю, что мы должны крушить капитализм, и как можно сильнее. Оправдания, служащие капиталистам для маскировки, — это, конечно, оправдания лицемеров. Они лгут, разглагольствуя о филантропии. Лгут они и тогда, когда утверждают, что положением своим обязаны собственным организаторским способностям. Как правило, им приходится платить и тем, кто организовывает работу на шахте, и тем, кто спускается в нее. Они частенько лгут как о теперешнем своем богатстве, так и о своей былой нищете. Но вот когда они говорят, что стремятся к установлению «конструктивной социальной политики», это правда. И мы должны проводить в равной степени деструктивную политику, дабы разрушить их отвратительное, пока еще наполовину возведенное творение.
Теперь я намерен рассмотреть поочередно некоторые аспекты и сферы современной жизни и показать, что с ними станет, с моей точки зрения, в этом раю плутократов, в этой утопии золотого тельца, которой, похоже, закончится великая история Англии. Я намереваюсь поведать о том, что, по–моему, сделают наши новые хозяева — чистопородные миллионеры — с такими человеческими интересами и институтами, как искусство, юриспруденция или религия, если мы достаточно скоро не нанесем им превентивный удар. В доказательство я приведу пример с искусством.
Большинство из вас видели картину «Пузырьки», приспособленную для рекламы прославленного мыла, кусочек коего дорисован к картине [158]. Любой человек, обладающий чувством композиции (например, карикатурист из «Дейли хералд»), сразу же сообразит, что кусочек этот здесь не к месту. Он тут же заметит, что мыло губит картину как произведение искусства, словно им пытаются смыть краски. Не берусь судить, каковы были намерения Миллеса, просто не знаю. Для меня в настоящий момент важно лишь одно: картина рисовалась не для мыла, но мыло к ней дорисовали. Возможно, Микеланджело мог гордиться тем, что оказывал услуги императору или папе, хотя на самом деле, я думаю, у него было больше поводов гордиться самим собой. Но вряд ли сэр Джон Миллес стал бы гордиться услугой, оказанной мыловару… Именно в этом различие между его временем и нашим. Теперешние торгаши по–настоящему возомнили себя князьями торговли. Они стали открыто распоряжаться культурой государства, подобно тому как императоры и папы распоряжались в Италии. Во времена Миллеса под искусством понималось настоящее искусство, а реклама считалась второсортным ремеслом. Черная голова, нарисованная для рекламы чернения, служила грубой эмблемой, как вывеска на трактире. Голове достаточно было быть просто черной, и не более. Но художник, выставляющий портрет негра, должен был знать, что чернокожий человек не так уж черен, как его малюют. От него требовалось передать тысячи тонов — серых, коричневых, лиловых, — ибо не бывает абсолютно черных людей, как не бывает и абсолютно белых. Между искусством и рекламой проходила четкая демаркационная линия.
Что же произойдет?
