Писательская рота полностью

«До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага…» Тогда же, в 1942-м, была выпущена грампластинка, но в продажу её не выпустили, весь тираж был уничтожен по приказу всё тех же охранителей из Главного политуправления. К счастью, чудом сохранилась матрица и спустя годы пластинка была выпущена огромным тиражом.

«О том, что с песней “мудрят”, — вспоминал Алексей Сурков, — дознались воюющие люди. В моём армейском архиве есть письмо, подписанное шестью гвардейцами-танкистами. Они пишут, что слышали, будто кому-то не нравится строчка “до смерти четыре шага”. “Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи английских миль, а нам оставьте так, как есть, — мы-то ведь знаем, сколько шагов до неё, до смерти”».

Да, как видим, обеспокоило гвардейцев, что из песни, вопреки правилу жизни и войны, слова могут выкинуть. А слова эти — дорогие, в них вся правда жизни солдата на войне, вся его щемящая тоска по родной душе, которая далеко, далеко…

И запели песню Лидия Русланова, Леонид Утёсов, другие популярные певцы военной поры. Но самое главное, «В землянке» запели в окопах, на передовой, в тылу, в госпиталях, в колхозах, в заводских и сельских клубах. Песня — и слова, и её мелодия — буквально захватила народное сердце.

Появились народные интерпретации слов — «сталинградская», «курская». Бойцы «дописывали» песню, создавали целые варианты. Но самой неистребимой «редактурой» оказались строки: «Мне в холодной землянке тепло от твоей негасимой любви…». Как известно, у Суркова было: «…от моей негасимой любви». Как вспоминают друзья поэта, он вначале поправлял исполнителей, даже возмущался, но потом братья-писатели ему дружески посоветовали: Алёша, так действительно лучше, и потом — тебя же сам народ поправил!..

У деревни Кашино под Москвой песне поставили памятник. Но самым величественным памятником «Землянке» стало то, что её до сих пор поют и поют, новые и новые поколения. И на праздниках, и на торжествах, и в семейном кругу.

До «Землянки» (так песню стали называть в народе) у Суркова было много песен. Почти все они были написаны в духе времени — маршевые, с известной долей патетики: «Песня смелых», «Чапаевская», «На просторах Родины чудесной…», «Конармейская». Но теперь, как оказалось, возник запрос на душевные слова и мелодию. Бойцы и офицеры друг у друга переписывали симоновское стихотворение «Жди меня». Поэты, как всегда, первыми проникали в душу солдата.

Константин Симонов посвятил своему другу Алексею Суркову одно из самых пронзительных своих стихотворений военной поры — «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…». Эти строки родились в 1941 году, в тот период войны, когда было ещё неясно, как сложится её дальнейший сюжет.

Перечитывая эти строки, всё-таки приходишь к выводу, что в русской поэзии гражданская составляющая всегда, традиционно была сильна, высока, волнующа. («Поэтом можешь ты не быть…») Не обделён этой силой и советский период. Самое мощное подтверждение тому — поэзия военной и послевоенной поры. Те, кто уцелел, создали произведения огромной энергетики.

Сурков и в своей литературной работе, и на службе, в том числе на военной, всегда был человеком партийным, но при этом всегда — человеком. Верил в высокую гуманистическую миссию компартии, боролся с недостатками, с теми вывихами и упущениями, которые в мирное время мешали строить светлое будущее, а на войне усложняли дорогу к Победе.

В Архиве Министерства обороны в Подольске хранится документ, который стоит именно здесь напечатать полностью.

Докладная записка литератора А. А. Суркова, спецкора “Красной Звезды”, секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Андрееву от 23 марта 1943 г.

В двадцатимесячных странствиях по фронтовым дорогам в качестве газетного военного корреспондента я замечал некоторые (т. е. многочисленные в переводе на русский — Sano der Grosse) устойчивые ненормальности, о которых считаю долгом коммуниста сообщить в этой записке.

1. Первичная помощь раненым и эвакуация в тыл.