«Старые мастера писали немногими красками, но хорошо знали их. У нас Репин и Серов пишут не только тело, но и многие картины четырьмя, пятью красками, а посмотрите, что они с их помощью делают! Для пейзажиста в наше время мало такой скупой палитры, ему мало и тех живописных средств, которыми удовлетворялись в начале XIX века». И Левитан однажды продиктовал нам «Поленовскую палитру», добавив, что из нее всякий может выбирать для себя те краски, которые больше понравятся.
Вот эта палитра:
Белила цинковые, но Поленов советовал мешать их пополам со свинцовыми, особенно в тех случаях, когда они нужны были как подкладка под лессировки[262], благодаря более интенсивному и плотному цвету эта смесь делала лессировку более яркой.
Красные. Киноварь алая. Краплаки и сурик – только целиком как подкладку для лессировки краплаками, например в ярких цветах.
Все охры, от желтой до темной, как самые прочные краски.
Все кадмии, при условии избегать их смешения с охрами. Индийская желтая.
На зеленых только изумрудная, зеленая земля и окись хрома, остальные Поленов считал непрочными.
Оксиды зеленосиний и синезеленый.
Синие: ультрамарин, кобальт синий и берлинская лазурь в смеси с жженой сиенной, она дает очень красивый прозрачный и глубокий тон для самых темных теней, что способствует усилению контрастных отношений в некоторых случаях. К сожалению, эта смесь, как показали картины Поленова, со временем чернеет.
Фиолетовые: фиол. краплак и фиол. минеральная.
Коричневые: сиенна жженая и натуральная, кассельская, умбра. Марсы.
Черные: слоновая кость для светлых, серых тонов и персиковая для лессировок.
Лессировки Левитан учил делать и на белых, и на цветных подкладках. Иногда советовал «обойти» в известных местах контур колонком[263] и, наоборот, смазать какую-либо резкость или слишком выпирающую деталь пальцем или широкой кистью, а иногда снять мастихином[264] или смыть и записать заново.
Левитан часто указывал на неправильную кладку мазка. «Мазок только тогда выразительное слово, когда он лежит по форме, а иначе это “пустословие”, – учил Левитан. – Можно писать и без мазков, Тициан писал пальцем, Серов тоже иногда пускает в ход большой палец, там, где нужно. Живопись – это не игра кистью, а верные отношения и гармония тонов. Конечно, зализывать и доводить до клеенки не надо и гнаться за чрезмерной красивостью тоже не надо, может получиться слащавость. Живопись должна быть простая и верная природе, в природе слащавости нет, даже в Крыму – его многие пишут слащаво – есть и простота, и гармония без слащавости».
Впрочем, бывало и так, что Левитан учил сознательно не писать того, что было в натуре. Я писал осенний этюд: среди общей серой погашенной гаммы выделялся кустик яркой, прямо весенней зелени у забора. Я пытался его скопировать, но он все как-то не вязался с общим тоном. Левитан подошел и покачал головой: «Верно, но зачем вам это нужно, что она добавит к вашей работе эта, никому не нужная зелень? Надо передавать типичное, а не исключения, исключениям можно и не поверить». Я смягчил цвет травы, связав с общим тоном.
«Ну вот, теперь другое дело. Это, как говорит Серов, «иногда» нужно и ошибиться».
Я спросил:
– Значит, можно исправлять природу?
– Не исправлять, а обдумывать, это не одно и то же, – поправил меня Левитан. – Природа иногда свои законы нарушает, а мы не имеем права так делать, мы природу лицом показываем, на то мы и художники. Не будет же портретист писать поэта или полководца в то время, когда у него зубы болят, хотя это и бывает».
Так Левитан учил нас делать из впечатлений, получаемых от природы, нужный для искусства отбор.
Приближалось время ученической выставки 1899 года. Картин на ней мы решили не выставлять, не было ни одной оконченной, все были «в работе». Выставили летние этюды и прошлогодние цветы из мастерской. Так как они хранились на складе училища, то получили мы их в весьма плачевном виде. Они были в пыли, холст в одном месте порван, пришлось заклеивать. Отмыл, поставил в рамы. Азалии очень почернели; Левитан правильно посоветовал хорошенько проклеить изнанку и прогрунтовать. Рамочки по его совету сделали из тонких реечек, покрытых бронзой. Весенние и осенние этюды тоже поставили. Когда я пришел на выставку, Левитан был уже там, постукивая на ходу палочкой, осмотрел, как мы разместились, кого одобрил, кому посоветовал перевесить. Был заботлив, как родной отец. Выставка принесла хорошие результаты.
После нее под руководством Левитана довели мы до конца начатые картины. Начало пригревать солнце. По московским улицам потекли, блестя на солнце, весенние ручьи. Надоели классы, захотелось на воздух, на природу.
