Эту правду в передаче натуры Левитан требовал и от своих учеников, когда был преподавателем по классу пейзажа в Московском училище живописи. Он подолгу останавливался перед ученическими работами на выставках и метким, изощренным на природе глазом, выхватывал из этюдов учеников самое верное и за него хвалил.
Тогда выдвигался большой пейзажист С.Ю. Жуковский, еще учившийся в Училище. Левитан изучал каждый его этюд на выставке, расспрашивал, сколько времени он писал их, и от многих приходил в восторг.
В каждой реалистической вещи Левитана, в каждом этюде оказывалась его душа. Левитана породила переживаемая им эпоха и нянчила нужда. Но Левитан не уступает, хотя в то время многие чуткие талантливые натуры быстро изживали себя или уходили от жизни, впадая в крайний индивидуализм, мистицизм, в худшем случае прибегая и к зелену вину. Все было.
Мне наряду с Левитаном рисуется никому не известная, никем не упоминаемая фигура его друга, школьного товарища Часовникова[295], прошедшего этап мистицизма до самой бездны.
В тяжелые дни своего ученичества, когда Левитану приходилось ночевать под скамьями в училище живописи и питаться на три копейки в день, он подружился с Часовниковым, очень одаренным и чутким юношей. Василий Васильевич Часовников, находившийся в немного лучших материальных условиях, всячески помогал Левитану, делился с ним куском хлеба, давал бумагу, угли для рисования и оберегал от всяких неприятных случайностей в товарищеской среде. Эти две фигуры при всем своем несходстве имели в себе много общего, олицетворяя веяние времени.
Левитан в школе проявил себя талантливым пейзажистом, со своей особой нотой. Он умел находить в природе мотив и умел овладеть им. В большинстве самый эпизод его представлял целую картину.
Часовников говорил: «Пойдем мы компанией на этюды в окрестности Москвы, бродим, бродим и ничего не найдем интересного, а Левитан сядет за первый попавшийся куст и приносит домой прекрасный мотив для пейзажа, и вполне проработанный». В классах хорошо работал и Часовников.
Левитан кончает школу и упорно пробивает себе дорогу. Сперва его не признают, потом с ним мирятся и, наконец, восхищаются. Передвижники долго выдерживали его в экспонентах, но в конце концов должны были признать его талант и принять в число членов…
Левитан вырос в большую величину. Каждый пейзаж его был событием на Передвижной выставке. Он берег свой талант, вынашивал подолгу вещи и ставил только то, что его удовлетворяло. Вещи, которые оказывались на выставке, по его мнению, слабыми, он снимал и увозил, не показывая публике. Из десятка привозимых на выставку вещей он снимал иногда половину. Иные переписывал, другие уничтожал. Частых повторений, как у большинства пейзажистов, у него не было. Почти в каждую картину вносил он новую ноту.
Его возмущало количество показываемых на выставке необработанных, непродуманных вещей, повторений старых мотивов картинного базара.
– Для чего все это? – показывал он на ряд пейзажей. – Думают попросту заработать, и жестоко ошибаются. Простой расчет: ведь на этом рынке будет взято потребителем все равно столько, сколько он может затратить, ни больше ни меньше, а потому не следует выходить из границ, а делать только то, что самого удовлетворяет. Этот базар ни к чему.
Учеников своего пейзажного класса возил на ученическую дачу на этюды, «заряжаться природой».
– Без этого нельзя, – говорил Исаак Ильич, – надо не только иметь глаз, но и внутренне чувствовать природу, надо слышать ее музыку и проникаться ее тишиной.
Он был охотник, ходил на тягу вальдшнепов, и, конечно, не ради самой охоты, стрельбы, но чтобы переживать моменты, связанные с охотой, даваемые ранней весной.
Он красиво описывал время пробуждения природы, вечерние зори ранней весны и остатки снега в березовых рощицах, окутанных сумерками.
Третьяковская галерея отражает все этапы творчества Левитана в последовательности его развития. Здесь и ранняя «Осень в Сокольниках», «Плёс на Волге», «После дождя», «Омут», «Март», «Золотая осень», «Солнечный день»1 и «Над вечным покоем».
С приходом славы изменилось и материальное положение Левитана. Он вышел из подавлявшей его нищеты и мог не отказывать себе во всех потребностях культурного художника. Жил в небольшом уютном особняке с простой, но изящной обстановкой, в тихом дворе, ездил за границу, где работал и видел все, что было лучшего в искусстве…
Когда произошел в Товариществе передвижников раскол и свежие силы во главе с Серовым покинули Товарищество и образовали художественное общество «Союз русских художников», Левитан примкнул к Союзу[296], но из Товарищества все же не вышел и присылал на Передвижные выставки свои картины.
Что удерживало его в Товариществе – неизвестно. Некоторые говорили, что Исаак Ильич делал это из чувства признательности к Товариществу, которое встало на его защиту, когда ему, как еврею, грозило выселение из Москвы. Во всяком случае, им руководило не желание материальных выгод. Этим Исаак Ильич никогда не был заражен.
