На лето в Берлине почти никого не осталось, и это не могло не отразиться на делах. В частности, меньше было сделано в области агитации по поводу гонений на социалистов в России, чем можно было сделать, принимая во внимание готовность, на этот раз проявленную независимыми. Благодаря отсутствию всех нас, не устроили ни одного массового собрания, что было возможно. В провинции кое-что было сделано. А теперь вопрос о помощи голодающим естественно вытеснил наш маленький вопрос. В этом деле наше отсутствие тоже не могло не отразиться. Благодаря ему не независимые, а коммунисты успели взять на себя инициативу обратиться к партиям и Gewerkschaft'ам510 с предложением образовать общий рабочий комитет для сбора денег и т.д. Mehrheiter,ы ответили поэтому отказом с нелепой мотивировкой, что это дело надо вести вне всякой политики, а следовательно, не нужно особого рабочего комитета. Тогда Unabhangigen, разумеется, отказались образовывать комитет с одними коммунистами. Далин пытался втолковать Mehrheiter'ам, что комитет можно и должно образовать так, чтоб он не попал в зависимость от коммунистов, но что образовать его нужно, ибо если сборы среди рабочих будут сконцентрированы в особом комитете и не растворятся в суммах, собираемых немецким Rotes Kreuz511, то комитет сможет делегировать своих уполномоченных, чтобы отвозить купленные на пролетарские деньги продукты, медикаменты и проч., и в самой России самостоятельно организовывать при Московском общественном комитете раздачу помощи; он указал ему, насколько это важно не только для того, чтобы в России знали, что это пролетарская помощь от "социал-предателей" и т. д., но и чтобы эти делегаты могли, вернувшись, дать отчет здесь о том, что делается в России и как большевики ведут дело "борьбы с голодом".
[...]
Для большевиков характерно, что, образуя в Москве "общественный комитет512, они набрали для него "буржуев", отказавшихся от политической борьбы, и интеллигентов типа Кусковой, но не впустили не только нас и эсеров (что с политической точки зрения понятно), но и наших "дезертиров", которые ушли от нас в качество "левых" и почти-большевиков, но не захотели войти в коммунистическую партию (Горев, Суханов, Трояновский, а в последнее время сам "симпатичный" Ерманский). Они от нас потому и ушли, что "партийное клеймо" закрывало им доступ к неполитической деятельности, которую они могли бы вести рука об руку с большевиками. Но для большевиков эти "левые", как связанные с рабочей массой, более нежелательны, чем Кускова или Е.Смирнов (Гуревич)513, которого они пригласили, хотя он правее правого кадета.
Привет кавказцам. Пишите, как себя чувствуете. Обнимаю Вас.
Ю. Мартов
P.S. Скажите при случае, чтобы мне послали экземпляра два Вашей брошюры и чтобы несколько штук послали в Берлин: хотя оригинал и был послан в Москву, но мы пошлем хоть пару экземпляров для знающих язык.
Деньги из Цюриха я давно получил.
ИЗ ПИСЬМА С. Д. ЩУПАКУ
8 августа 1921 г.
Дорогой Самуил Давыдович!
Ваше сообщение о беседе с Матв[еем] Иван[овичем Скобелевым] меня очень позабавило. Ясно, что он, горя желанием "играть роль", клюнул на удочку каких-то неопределенных планов Красина путем кое-каких "либеральных" жестов подготовить почву для большого займа за границей. Теперь -- с закрытием Прокукиша514 и победой чекистов -- эти планы, очевидно, ухнули, но мне сдается, что мало-помалу "умеренно-буржуазная" фракция в большевизме все же образуется и борьба с чекистско-левой фракцией только начинается (уже были статьи Стеклова, грозящие "левым" строгостью революционных законов за саботирование "новой экономической политики"). Ленин, по обыкновению, лавирует, но думаю, что, благодаря голоду, он все-таки вынужден будет стать на сторону умеренных. Может быть, тогда дело дойдет до открытой "драки" и раскола, а это могло бы двинуть вперед застоявшееся болото русской жизни. Пока что настроение наших самое пессимистическое -- не видят выхода из тупика.
Я писал Павлу Борис[овичу Аксельроду] о "скверном анекдоте", приключившемся с почтенным Ерманским (он, надеюсь, рассказал Вам?). Теперь расскажу Вам другой анекдот. Как Вы знаете от польского Бунда, на московский конгресс поехал Виктор Альтер (брат парижского). С ним приключилась такая история. Перед разъездом он одной английской коммунистке (Грей) передал письмо с просьбой вручить m-me Панкхерст515. Та оказалась на высоте положения и показала письмо президиуму, который его вскрыл и обнаружил, что письмо от социалиста-революционера Вольского. Альтера позвали к допросу, назначили специальный суд, который его исключил из конгресса и требовал, чтобы он сказал, кто ему передал письмо (а он не знал, что от Вольского). Ввиду отказа, его передали в ЧК и посадили в тюрьму, хотя Уншлихт516 был против. Но ЦК коммунистов настоял, как говорят, по интригам Рафеса517, радовавшегося, что можно устроить пакость Бунду. Словом, только после 9 дней голодовки Альтер был освобожден (он теперь в Берлине). Интересно, как это подействует на бундовцев.
