– Почему? Потому что она такая страстная? – спросил он, и хотя попытался напустить серьезность на лицо, но не смог сдержать улыбки.
– Наверное, – ответила она, подавляя смешок.
– Хм-м. Я бы сказал, вам следует получше узнать нас. Ну – нам пора.
Они вышли на улицу, и, поскольку сотни людей из подвала выбирались довольно медленно, Мэри и Кача пришлось подождать.
– Мы с Мэри возвращаемся в офис, – сказал Кач. – А вам, Руби, нужно домой. Вам не имеет смысла возвращаться в офис, поскольку я через час все равно отправил бы вас домой.
– Я пойду с вами, – предложил ей капитан Беннетт. – Живу неподалеку от «Манчестера».
– И вам не нужно возвращаться на работу? Сейчас только половина третьего.
– У нас нет строгого расписания. Никто не будет возражать.
«Даже банкиры работают дольше», – подумала Руби, но кто она такая, чтобы спорить. Они простились с Качем и Мэри и пошли на север по Чаринг-Кросс предположительно к ближайшему метро.
– Я подумал, что нам лучше по линии Пиккадилли добраться до Кингс-Кросс, – сказал он несколько минут спустя. – А там можно пересесть на поезд до Алдерсгейта. Если только у вас нет других планов.
– Нет, только домой. Мне еще нужно много чего прочесть.
Им удалось втиснуться в прибывший поезд, и хотя Руби было довольно неловко стоять всего в нескольких дюймах от человека, которого она едва знала, ее не особенно прельщала мысль придвигаться к окружавшим ее со всех сторон людям, которых она не знала совсем.
– Извините, что я вот так пропал. – Она некоторое время, пока он не произнес этих слов, старалась не смотреть ему в глаза, а теперь подняла на него взгляд и с удивлением увидела, как искренне он на нее смотрит. – Меня не было несколько месяцев. Вернулся только на прошлой неделе.
– Понимаю, – сказала она, думая о том, где он мог быть и чем заниматься, но если бы он хотел, чтобы она знала, то наверняка рассказал бы.
– Но я все это время был на связи с Качем. Он сказал, что главред «Америкен» дал вам колонку.
– Да. Они назвали ее «Письма из Лондона».
– И вам нравится писать ваши письма? Думаю, вы не испытываете особых трудностей в поисках героев, о которых пишете.
– Никаких. Случаются недели, когда я не знаю, с чего начать… столько всего хочется сказать. Обычно я описываю то, что пережила лично. Ночи в бомбоубежище, утро после налета. Разговоры с людьми, так или иначе пострадавшими. Всякое такое.
– Качу определенно нравится то, что вы делаете. Как ваши колонки, так и статьи, которые вы пишете для «ПУ».
– Правда? – А потом, хотя с ее стороны было глупо задавать такой вопрос: – И что он вам сказал?
– Помимо всего прочего – что вы умеете сделать свой рассказ трогательным, при этом не манипулируя читателем. И никогда не срезаете углы, как бы вас ни гнали поскорее закончить.
– Это… очень мило с его стороны, – пробормотала она. – Я рада, что Кач мной доволен.
– Его вы, значит, называете Кач, а я для вас капитан Беннетт?
Он, кажется, твердо намерился смутить ее. Какая ему разница, как она его называет?
– Вас, кажется, Чарльз зовут?
Он тихонько застонал, скорчил шутливую гримасу.
– Да, но я терпеть не могу это имя. Моя мамаша по какой-то причине решила назвать меня Чарльз Стюарт, такое вот двойное имя. В честь Красавчика принца Чарли[8]. Хотя этот тип был упрямым олухом.
– И как вы хотите, чтобы я вас называла? Чарли? Чак? Чаз?
– Ха! Нет. Беннетт годится. Просто Беннетт.
– Хорошо. Пусть будет так, Беннетт.
Это почему-то показалось ей еще большей дерзостью, чем обращение «Кач» к главному редактору.
– Ну? Видите? И совсем нетрудно.
Поезд прибыл на «Кингс-Кросс», и им понадобилось какое-то время, чтобы перейти с одной платформы на другую, поскольку люди уже начали столбить места в ожидании вечерних налетов. Руби поблагодарила – и уже не в первый раз – свою счастливую звезду, что у нее каждую ночь есть безопасное и удобное место, где она может укрыться.
Платформа на линии Пиккадилли уже была переполнена, и им пришлось пропустить два поезда, пока не пришел третий, не набитый под завязку.
– Так вы сказали, что недавно начали… – заговорила она, но резко замолчала, когда он нахмурился и покачал головой.
– Извините – не здесь. Слишком много народа.
И только когда они вышли из поезда и поднимались по ступенькам станции «Алдерсгейт», он наклонил к ней голову и начал говорить, щекоча ее ухо:
– Извините. Дело в том, что мне вообще запрещено говорить о моей работе. Я понимаю, может показаться, что я проявляю чрезмерную осторожность.
– Ничуть. Нельзя разбалтывать тайны. По крайней мере, об этом говорят плакаты в метро. Но я поняла, что работа, которой вы заняты, интересная.
– То так, то сяк. По большей части все довольно скучно. Я думал, такое невозможно, но иногда она даже скучнее работы барристера.
– А я считала, что работа юриста – я имею в виду барристера – по-настоящему интересна. Присутствовать в суде, стоять перед судьей. Каждый день решать жизненно важные вопросы.
– Это не мой случай. Я специализировался на международных законах. Торговые отношения и договоры.
– Значит, вы по работе не скучаете?
